Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 3 (страница 92)

– Но Штази или Комитету об этом знать не надо, – усмехнулся он, – пусть считают, что у меня есть Матильда, как в той песне… – оглянувшись на закрытую дверь кухни, он просвистел несколько тактов:

– Но там речь вовсе не о девушке, а о сумке вроде рюкзака… – подкрутив рычажок радио, он сварил себе кофе. В общежитии все пили чай, пристрастие Генриха к кофе считали немецкой привычкой:

– Что правда, – он пускал дым в форточку, – мистер Джеймс даже предложил передавать мне продукты… – Мэдисон помялся:

– Ваша матушка, то есть миссис М, волнуется, как вы здесь питаетесь… – Генрих рассмеялся:

– В Москве хорошее снабжение, мистер Джеймс. Я квалифицированный рабочий, – он показал шотландцу ладони, – у меня неплохая зарплата, а трачу я мало… – сберкнижку, как иностранец, Генрих завести не мог. Вместо этого он завел дешевый чемоданчик:

– Неделю на Казанском вокзале, неделю на Ленинградском… – в камерах хранения не требовали документы, акцент Генриха был прибалтийским, – правильно мама и бабушка меня учили. Надо всегда иметь свободные деньги, на случай побега… – для побега требовался и советский паспорт, но здесь Генрих надеялся на помощь посольства. В чемоданчике хранились наличные.

Слушая трансляцию второго тайма, он рассматривал опустевшую улицу. Ветер мотал золотые деревья, гонял по серому асфальту палую листву:

– Все парни на стадионе или у репродукторов в стекляшках, – понял Генрих, – а девчонки этажом ниже штопают, шьют или делают домашние задания… – многие рабочие учились заочно или по вечерам. Воскресный вечер вообще всегда был тихим. Генриха тоже ждало десять страниц русской грамматики. Стоя над раковиной со щеткой, он шептал:

– Я верю, ты веришь, он верит, мы верим, вы верите, они верят… – дальше в учебнике шло что-то про коммунизм.

Генриху отчаянно хотелось сходить в церковь. Михаэлькирхе, старейший лютеранский храм Москвы, основанный во времена Ивана Грозного пленниками с Ливонской войны, снесли. В кафедральном лютеранском соборе святых Петра и Павла сидела студия диафильмов. В англиканской церкви устроили зал звукозаписи «Мелодии»:

– Но даже к католикам нельзя заглядывать, – тяжело вздохнул юноша, – поляки из нашей делегации, наверняка, будут отираться на мессе, изображать туристов, входить в доверие к прихожанам… – мистер Мэдисон запретил ему появляться в церквях:

– Не ищите никаких подпольных сборищ, – строго сказал шотландец, – не рискуйте собой, здесь не Берлин… – Генрих немного покраснел. Он все равно был уверен, что христиане в СССР не оставили Библии:

– Но все происходит за закрытыми дверями, как у сестры Каритас. В Москве мне таких людей найти негде… – сестра развела руками:

– Милый мой, я сама стою почти на последнем форпосте веры, – она махнула на восток, – в Польше люди еще борются, а в СССР Молох… – так сестра называла коммунистов, – пожрал и католиков и лютеран… – Генрих вытер посуду:

– Не пожрал. Шмуэль учит русский язык, он приедет сюда. И я вернусь, пастором, помогать здешним верующим. Я их найду, обещаю. СССР не Молох, а колосс на глиняных ногах, как выражается мама… – по словам мистера Мэдисона, с матерью и вообще с семьей было все в порядке:

– Но долго он говорить не мог, нам надо было расходиться… – трибуны в приемнике взорвались криками. Генрих прослушал, кто забил гол:

– Ладно, ребята все расскажут, – он отхлебнул остывшего кофе, – или спортсмен-динамовец, освобожденный комсомольский секретарь, товарищ Матвеев, поделится сведениями о результате матча. Товарищ Матвеев… – Генрих вспомнил красивый очерк лица на эскизе, – Паук, кузен мамы, племянник бабушки. Внук Горского, моя близкая родня… – он увидел холодные, серые глаза товарища Матвеева:

– Ерунда, – разозлился Генрих, – он мерзавец, как и остальные комитетчики. Плевать он хотел на семью. Если он получит соответствующий приказ, он лично пустит мне пулю в затылок. Надо как-то щелкнуть его и передать фото мистеру Мэдисону. Хотя товарищ Матвеев не дурак, он избегает фотографий. Ладно, товарищ Рабе, пока делай, что должно и будь, что будет…

Выключив радио, Генрих пошел заниматься.

Мягкий свет лампы под зеленым абажуром, падал на громоздкую, отливающую черным лаком, пишущую машинку. В кабинете старшего лейтенанта Гурвича машинок стояло две. Саша с тоской посмотрел на новинку из США, электрическую машинку IBM Selectric. Устройство вышло на рынок летом, к осени модель доставили в Москву. Саше сейчас эта машинка была ни к чему. Докладная записка уходила наверх, Шелепину и Семичастному:

– Они по-английски не читают, – усмехнулся Саша, – а для поляков мои предложения переведут… – Саша не сомневался, что польские товарищи поддержат его инициативу. Он понимал, что ему еще придется встретиться с пани Данутой:

– Она здесь целый год собирается болтаться, – недовольно подумал Саша, – я вообще-то, тоже учусь в Высшей Разведывательной Школе… – у него, впрочем, было индивидуальное расписание. Саша не ожидал, что до зимы появится на занятиях. Впереди было две большие операции, в Новосибирске и Москве. Он бросил взгляд на стену кабинета, где красовалась афиша выступлений маэстро Авербаха. Саша вспомнил дерзкий голос младшей Куколки:

– Дайте мне спеть гимн Израиля, тогда он обратит на меня внимание… – на полях черновика он аккуратно написал, тонко отточенным карандашом:

– Сионистские демарши в местах гастролей должны пресекаться… – Саша ожидал, что концерты израильтянина, пусть и с двойным гражданством, заставят полезть из щелей всякую шваль, как о них презрительно отзывался юноша:

– Папа был еврей, однако он, прежде всего, был коммунист и гражданин нашей страны, – думал Саша, – так и надо себя вести. СССР, единственное государство, где евреи получили автономию. Пусть едут в Биробиджан строить коммунизм… – вместо этого некоторые круги, как о них говорили на Лубянке, предпочитали добиваться израильских виз:

– Бегут от своей родины, словно крысы, – поморщился Саша. Вспомнив о Биробиджане, он подумал о Куколе:

– Девушка объяснит Авербаху, что росла сиротой, поэтому она не знает идиш. Зато она знает европейские языки, она хорошо училась в школе… – ночью, с пани Данутой, он поймал себя на том, что думает о Куколке:

– С ней мне не надо притворяться, как с проклятой пиявкой, не надо опасаться проверки, как с Саломеей Александровной, не надо проверять кого-то, как сейчас… – понял Саша, – с Куколкой я могу расслабиться… – этим он и намеревался заняться в Новосибирске:

– Она знает, что от ее поведения зависит жизнь ее семьи, – Саша улыбнулся, – она сделает все, что мы ей прикажем. Мы, то есть я, и не только на задании, но во всех остальных отношениях тоже… – он помнил растрепанные, темные волосы, стройные ноги в спущенных до щиколоток брюках, мягкую, горячую спину:

– Во второй раз она не сопротивлялась, не вырывалась, – довольно подумал Саша, – а вела себя, как положено женщине, то есть подчинялась. Маша тоже была бы такой, если бы мы поженились… – Куколка, разумеется, в жены не годилась:

– Они с сестрой расходный материал… – Саша откинулся на спинку канцелярского стула, – лет десять они поработают и выйдут в тираж. Может быть, мы даже разрешим им найти себе каких-нибудь интуристов. Хотя нет… – он помнил злой огонек в глазах младшей Куколки, – окажись они на западе, они немедленно начнут болтать, напишут очередную ересь, а издатели за нее ухватятся… – такие книжонки Саша видел на лотках в Западном Берлине:

– НКВД убило Маяковского и Есенина, – он щелкнул зажигалкой, – что за чушь. С тем же успехом можно сказать, что дедушка Александр Данилович или мой отец американцы… – фото отца, по соображениям безопасности, не должно было покидать закрытого архива Комитета. Саша утешился плакатом к фильму «Горский. Огненные годы». Ему нравились черные и красные цвета на афише:

– Пусть художника ругали за формализм… – «Известия» разразились тогда критической статьей, – но по крайней мере афиша не такая унылая, как все остальные. Она привлекает внимание, а это главное…

Кроме плаката и пишущих машинок, на старинном, времен Дзержинского, столе, в кабинете больше ничего не было. Саша пользовался гнущимся, рассохшимся венским стулом. Он не любил ненужной роскоши:

– Дома человек отдыхает… – он хвалил простые рабочие помещения в Германии, – а на службе незачем себя окружать мрамором и позолотой… – писал он в школьных блокнотах, с картонной обложкой, обыкновенной шариковой ручкой:

– То есть французской, – поправил себя юноша, – но скоро появятся и советские, очень удобная вещь… – он методично вычеркивал из блокнота сделанное за день.

Сашина «Волга», заправленная под завязку, стояла в гараже Комитета. Он намеревался за сутки добраться до Куйбышева:

– Потом я поеду дальше на восток, а Михаил Иванович полетит в Новосибирск встречать Викинга… – физик прибывал на симпозиум на следующей неделе:

– Авербаха ждет на аэродроме целая делегация из Министерства Культуры… – Саша вычеркнул и музыканта, – он живет в люксе «Метрополя», у него своя машина с шофером… – шофер был работником Комитета, но в Москве Моцарта оставляли в покое:

– Главное случится в Новосибирске, этим займется товарищ Котов. Моя задача привезти Куколку и сделать так, чтобы она работала. Если она откажется, – Саша затянулся «Честерфилдом», – она поедет по этапу, прямо оттуда. Она не дура, она на все согласна ради семьи… – он не любил перед отъездом оставлять дела незаконченными: