Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 2 (страница 135)
В Риме, готовясь принять обеты, будущий отец Симон часто ходил в больницы. Он привык к холодеющим, старческим пальцам у себя в руке, к плачу родственников в коридоре, к короткому звуку, с которым, как утверждал его наставник, бессмертная душа человека покидает бренное тело:
– Я никогда не видел в палатах умирающих молодых людей или детей, – понял Шмуэль, – но я помню убитых детей по Аушвицу… – один раз в Риме, старший священник отвел его в сторону:
– Здесь есть малышка лет семи. Ко мне она привыкла, но я пожилой человек. Ты юноша, – он коротко улыбнулся Шмуэлю, – с тобой ей будет веселее, если можно так о ней сказать…
Девочка умирала от рака. Шмуэль хорошо помнил слабые ручки, едва удерживавшие карандаш:
– Мама прошлым летом возила меня к святыням, – прошелестел голосок, – мы были в Лурде, навещали саркофаг святой Терезы в Лизье, потом поехали в Мон-Сен-Мартен. Смотрите, святой отец, у меня есть белая лилия… – девочка рисовала яркие цветы, голубое небо:
– Мама молится, – грустно сказала она, – чтобы я увидела еще одну весну… – мать малышки, вдова, каждую свободную минуту проводила на коленях в госпитальной часовне:
– Я прошу о помощи Елизавету Бельгийскую, – призналась женщина, – у нас с мужем долго не было детей. Только благодаря заступничеству святой родилась наша девочка, а теперь она умирает… – Шмуэль отозвался:
– Еще одна молитва никогда не помешает. Он не святой, он даже не беатифицирован, но он отдал жизнь, ради сирот, он не покинул подопечных до их смертного часа. Помолитесь внуку святых, отцу Виллему, погибшему в концлагере… – женщина закивала:
– Я все сделаю ради моей дочери… – Шмуэль долго не заглядывал в эту больницу. Оказавшись в госпитале в мае, юноша решил не подниматься в детское отделение:
– Малышка скорее всего умерла, – подумал он, – врачи давали ей месяца два, а дело было сразу после Рождества… – справившись в регистратуре о номере палаты больного старика, он услышал веселый голос старшей сестры:
– Для вас подарок, святой отец, с Пасхи вас ждет… – она склеила самодельную открытку. На синем картоне расцветали белые лилии:
– Дорогой будущий отец Симон… – он читал кривоватые буквы, – меня отпускают из госпиталя. Врачи говорят, что настало улучшение, теперь я могу болеть дома, то есть я не собираюсь болеть… – она нарисовала смешную рожицу, – мама говорит, что я скоро выздоровею, благодаря ее молитвам отцу Виллему… – Шмуэль не поленился отыскать женщину. Она согласилась свидетельствовать перед комиссией о беатификации будущих святых:
– У Маргариты, в госпитале, тоже молятся отцу Виллему, – вспомнил Шмуэль, – она писала, что есть случаи исцеления… – каждый такой случай подробно рассматривался на комиссии. Священникам требовались госпитальные документы и подписанные аффидавиты врачей:
– Дядя Мишель не ребенок, но я все равно молюсь дяде Виллему, то есть отцу Виллему, – понял юноша, – правильно говорят в Мон-Сен-Мартене, он исцелитель страждущих…
Зная, что происходит в палатах интенсивной терапии, юноша не обращал внимания на суету врачей и медсестер. Держа дядю Мишеля за руку, он гладил длинные пальцы, с едва заметными, стершимся пятнами краски. Губы Шмуэля двигались, он, не отрываясь смотрел на осунувшееся, бледное лицо:
– Он даже не пришел в себя за это время, – вздохнул Шмуэль, – ни слова ни сказал… – краем уха он слышал скороговорку врачей:
– Очень сильное отравление, они ничего не могут сделать. Он здоровый человек, но организм не справляется… – ему почудилось, что ладонь дернулась. Пересохшие, посиневшие губы задрожали, Шмуэля тронули за плечо:
– У него здесь нет родственников, – утвердительно сказал старший из врачей, – он совсем один… – Шмуэль не имел права говорить правду:
– Даже доктору, хоть он и похож на дядю Эмиля. Впрочем, все врачи на одно лицо, когда они устают… – Шмуэль помотал головой: «Нет». Из палаты вывозили приборы, врач протер полой халата пенсне:
– Тогда… – он помолчал, – позовите сестру, я ее видел в коридоре, сеньора, который его нашел… – он кивнул на кровать Мишеля, – пусть побудут здесь… – Шмуэль все еще не понимал.
Врач взглянул на его растерянное лицо:
– Никто не должен умирать в одиночестве, святой отец… – юноша перекрестил Мишеля: «Мы сейчас вернемся».
На него повеяло сладким запахом летних цветов.
В чугунной печурке змеились голубые огоньки. В закопченном камине тоже горело пламя. Рядом с медным тазом, на белой овечьей шкуре прикорнула смешная, тоже белая, мохнатая собачка. Меховая полость на постели зашевелилась. Шелковая простыня свесилась почти до пола:
– Ты хотел рисовать, – сказал смешливый, хрипловатый голос, – даже альбом принес. Попросил меня поставить таз. Спасибо, что не загнал ногами в ледяную воду, как летом на побережье… – бронзовые, спутанные волосы рассыпались по худой спине, женщина потянулась:
– Летний рисунок ты сжег… – она подперла кулачком впалую щеку, в едва заметных веснушках, – и этот тоже уничтожишь. Если ты вообще его начнешь и закончишь… – мужчина поскреб в темноволосой, с заметной проседью голове:
– Начну и закончу, не сомневайся. Я никогда ничего не бросаю на полпути. Все говорили, что у меня не хватит сил довести до ума Гентский алтарь, однако он стоит в соборе Святого Бавона… – зеленые глаза женщины ласково посмотрели на него:
– Богоматерь в алтаре похожа на меня, удивительное дело. Хотя теми годами я еще сидела в Британии, сопротивляясь попыткам Регентского совета выдать меня замуж за очередного претендента на земли Экзетеров… – она вздохнула:
– Что было, то прошло. Но этот рисунок, если он когда-нибудь, появится на свет, я у тебя заберу, мастер Ян… – он склонил голову набок:
– Именно так, – наконец сказал художник, – я тебя и напишу. В тазу, в полный рост. Служанку с полотенцем я нарисую, невелика работа. Но мне интересна именно ты, Марта… – он коснулся маленькой, плоской груди. Женщина улыбнулась, показав белые зубки:
– Как у твоей Мальты… – ван Эйк кивнул на мирно дремлющую собачку, – или у кошки, которых так любит герцогиня Изабелла. Она не ревновала, когда Филипп подарил тебе песика… – Марта хихикнула:
– Своим действительным любовницам Филипп преподносит земли и замки. Собачка для дамы, выполняющей его деликатные поручения, ерунда по сравнению с этим. С Изабеллой мы дружим… – она посерьезнела, – ее единственный мальчик всего на пять лет младше Маленького Джона… – Ван Эйк подумал о распоряжении Регентского совета, подтвержденном наконец-то недавно коронованным королем Британии, Генрихом Шестым:
– Она может видеться с сыном раз в год, и только в Британии, под присмотром охраны и представителей царствующего монарха. На охоте или прогулках мать и ребенка сопровождают стражники… – Марта не любила говорить о гибели мужа при осаде Орлеана и ее последующем заключении в Банбери:
– Замок возвели сто лет назад, – заметила она, – тогдашний Экзетер сражался с Черным Принцем. Получив от него в награду холм и окружающие угодья в Банбери, герцог выстроил эту громадину. У него водилось кое-какое золото в кармане, но протопить такое сооружение совершенно невозможно. Мы с Джоном ютились в паре спален. Малыш тогда едва начал лепетать… – не достигнув двух лет, наследный герцог Экзетер перешел под опеку Регентского совета:
– Ко мне прислали делегацию лекарей, – Марта скривила губы, – они меня всю ощупали и заявили, что кормление грудью, на которое я ссылалась, ложь. Они настаивали, что я хочу увезти ребенка на континент. Они, видишь ли, считали, что я шпионю на короля Карла, что я его любовница… – Марта фыркнула:
– Что за чушь! Я его старше на тринадцать лет, он меня называл тетушкой… – ван Эйк все смотрел на женщину:
– Но ты служила курьером, – утвердительно сказал он, – связывалась, от имени англичан с французами и наоборот… – Марта закатила глаза:
– Не я, а покойный Джон. Он выполнял тайные миссии, я только была на подхвате, что называется… – завернувшись в полость, она присела на подоконник маленького, в мелких переплетах окна. Женщина ахнула:
– Смотри, мастер Ян, настоящая метель… – художник невольно улыбнулся:
– Она всегда меня так называет. Но ведь я сам подписываю картины без имени, просто: «Как я смог»… – за окном кружились мягкие хлопья снега. Зевнув, клацнув зубами, собачка зарылась глубже в шкуру. Подойдя к Марте, ван Эйк обнял ее:
– Будет белое Рождество… – он зарылся лицом в пахнущие жасмином волосы, – но мы с тобой увидимся после нового года… – он помолчал:
– У вас в Новгороде, наверное, часто суровые зимы… – она потерлась щекой о его плечо:
– Почти всегда. У вас в Новгороде… – повторила Марта, – я не думаю так о Руси. Я оттуда уехала шестнадцатилетней девчонкой, а прошлым годом мне исполнилось тридцать. Но мой старший брат жив, у него семья, дети… – она вздохнула:
– Может быть, мы с ним когда-нибудь увидимся. Он приезжает в ганзейские города по торговым делам… – она оживилась:
– Зато в феврале я окажусь на тосканской вилле, под расцветающими деревьями… – ван Эйк нарочито строго отозвался:
– Не нравится мне твой итальянский вояж. Герцог Филипп мог выбрать мужчину для переговоров c Козимо Медичи… – Марта пожала плечами:
– Речь пойдет о торговле. Филипп всегда говорит, что, не будь я женщиной, я могла бы стать богатейшим банкиром Европы. Это у меня семейное, – она усмехнулась, – как и любовь к шифрам… – ван Эйк бросил взгляд на переплетенный в телячью кожу том, на столе резного дуба: