Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 2 (страница 129)

– Без него здесь не обойдется, – юноша переминался с ноги на ногу, – Иосиф говорил, что они еще вытаптывают Менгеле…

Надежда отыскать и призвать к ответу фон Рабе, или еще одного беглого нациста, Барбье, становилась все более призрачной. Шмуэль, тем не менее, надеялся, что отцу, как он думал о профессоре Судакове, удастся спасти дядю Мишеля:

– Ради этого я сюда и пришел, – одним глазом он следил за номерками на табло, – как сказано в Библии, не стой над кровью ближнего своего… – Шмуэль не собирался просить никаких разрешений:

– Я штатский человек и могу делать все, что угодно, – он даже развеселился, – в том числе, звонить моей тете в Лондон. Не моя вина, что тетя занимает высокопоставленный пост в разведке… – во внутреннем кармане куртки Шмуэля, с американскими документами, полученными от брата в Кордобе, лежал браунинг из банки с надписью «Сахар»:

– Иосиф не поинтересовался судьбой оружия, а я не стал болтать лишнего, – усмехнулся отец Кардозо, – нас учили, что священник должен меньше говорить, и больше слушать. Без умения слушать не станешь хорошим исповедником… – в Риме, когда зашла речь об исповеди, Иосиф развеселился:

– Как говорят дядя Авраам и Волк, у любого прелата уши завянут, когда он услышит мою исповедь. Ладно, придумаю что-нибудь, – махнул рукой Иосиф, – сделаю вид, что у меня есть скромные грешки, подходящие для юного священника… – Шмуэль хмуро отозвался:

– Папа, изображая дядю Виллема, нарвался на исповедь коменданта Аушвица, Хёсса. Но потом его ранили, и он все забыл. Впрочем, Хёсс дал подробные показания на суде… – комендант выгораживал себя, сваливая вину за строительство лагеря на Гиммлера и братьев фон Рабе:

– Все считают, что дядя Генрих, отец Теодора-Генриха, тоже был фанатичным нацистом, – горько понял Шмуэль, – никто не знает о его участии в июльском заговоре сорок четвертого года. Тете Марте, должно быть, тяжело с этим жить, а Теодору-Генриху тем более, учитывая, что он сейчас в Германии… – они только знали, что кузен, по выражению тети Марты, совершенствует язык:

– С другой стороны, даже если бы папа помнил, что сказал Хёсс, он все равно бы не смог свидетельствовать, – подумал Шмуэль, – тайна исповеди есть тайна исповеди. Хотя папа не священник… – Шмуэль тосковал по исповеди, но не мог позволить себе лишнего риска. Они не знали, кто из католических прелатов в Аргентине или Чили связан с беглыми нацистами:

– Епископ Борич в Пунта-Аренасе может исповедовать Рауффа, – решил Шмуэль, – скорее всего, он так и делает. Хорваты поддерживали Гитлера. Рауфф, разумеется, может лгать и на исповеди. Он палач и убийца, ему наплевать на догматы церкви… – Шмуэль дождался своего номера на табло:

– Двадцать три, Лондон, третья кабинка, пять минут… – захрипел динамик. Шагнув в кабинку, Шмуэль утешил себя:

– Лучше сделать и потом попросить прощения, чем вообще ничего не делать. Моссад пусть занимается Эйхманом, а мы займемся фон Рабе. Я никому ничем не обязан, я штатский человек и присяг не давал… – в Риме он подписал бумагу о неразглашении секретных сведений, но Шмуэль сомневался, что ему грозит суд за единственный деловой звонок. Отчим снабдил его номером прямого телефона тети Марты:

– Только бы она не уехала в командировку. В отпуск вряд ли, только закончилась Пасха… – в трубке запищало, металлический голос сказал:

– Говорите, ваше время пять минут… – она ответила на телефон после трех гудков:

– Слушаю вас… – ему показалось, что из старомодного аппарата веет жасмином, – не молчите, слушаю… – священник откашлялся: «Тетя Марта, здравствуйте. Это я, Шмуэль».

Долина реки Парана

Пышную пену взбитых сливок посыпали корицей. К чашке кофе полагался колотый тростниковый сахар. На каникулах дядя возил Адольфа в Вену на представления оперы. Господин Ритберг фон Теттау брал два кресла в партере или амфитеатре:

– Ничего кричащего, – наставительно говорил он, – ничего бросающегося в глаза. Никаких лож или номеров люкс в гостиницах… – обычно они останавливались в скромных, но приличных пансионах в старом городе. Дядя, тем не менее, всегда баловал Адольфа знаменитым тортом «Захер»:

– Ты, как покойный дядя Отто, избегаешь сахара, – весело говорил он, – однако несколько раз в год можно расслабиться, мой милый, навестить кондитерскую… – Адольф бросил косой взгляд на выложенный наборным деревом столик:

– Они пьют ром, то есть коктейль. Я никогда не пробовал спиртного, даже на Рождество… – отмечая праздник на вилле дяди, Адольф получал бокал лимонада. При одном упоминании кока-колы господин Ритберг фон Теттау морщился:

– Тлетворное, американское влияние, – говорил он, – американцы владеют половиной Европы, не на бумагах, а на деле. Сначала юноши и девушки пьют кока-колу, потом они курят, танцуют варварские танцы, и вообще… – дядя махал рукой, – попадают под влияние Америки, теряют истинно германский дух… – в интернате Адольфа кока-колу тоже запрещали. Подросток, впрочем, не видел ничего плохого в бутылочках с красной этикеткой:

– Просто напиток, – замечал он соученикам, когда их отпускали в Цюрих, – от стакана кока-колы не станешь американцем… – в опере дядя выбирал только классические постановки. Адольфу нравился Моцарт, но в школе они втайне от преподавателей слушали рок. В общей гостиной коттеджа, где жили старшие мальчики, стояла радиола от компании «К и К»:

– Вечером мы ловим новости, а потом упражняемся в танцах, – Адольф скрыл улыбку, – интересно, каков на вкус коктейль… – стальной шейкер загремел, ленивый голос сказал:

– Хорошо, что ты завел коров, Клаус. Свежее молоко всегда придется ко двору. Ты прав, за хозяйством могут ухаживать охранники, женщины вам ни к чему… – дядя Клаус что-то ответил вполголоса, мужчины рассмеялись.

Даже сидя в сердце джунглей, немцы оставались немцами. В четыре часа дня на террасу выносили кофейник и блюдо с кексами. На кухне работали тоже охранники. В отряде Барбье служили ребята с Ближнего Востока. Кроме немецкой выпечки, к кофе часто подавали арабские сладости с медом и орехами. Адольф пристрастился к ним на каникулах, навещая с дядей Саудовскую Аравию:

– Абу Аммар, то есть Ясир Арафат обещал, что, когда я подрасту, он возьмет меня в рейд на жидовскую территорию, – мальчик откусил от пахлавы, – здесь тоже, кажется, ожидается экспедиция на север… – Адольф аккуратно писал старшему другу на Ближний Восток. Арафат помогал ему разобраться в сложностях арабского языка. В школе Адольфа учились сыновья шейхов из Саудовской Аравии, богачей из Ливана, Сирии и Марокко. К мальчикам приглашали университетского преподавателя, Адольф тоже посещал занятия. Испанский язык у него был настолько бойким, что в Южной Америке он никогда не переходил на немецкий:

– Дядя Макс тоже говорит только по-испански, – понял мальчик, – и с дядей Клаусом, и со мной… – по-испански ему писала и Клара. В Пунта-Аренасе, на эстансии дяди Вольдемара, как мальчик называл Рауффа, они с Кларой гоняли футбольный мяч, плавали наперегонки в бассейне и ходили на теннисный корт:

– Она здорово спортивная, – уважительно подумал мальчик, – она вроде парня, даже не думаешь, что она девчонка… – кудрявые темные волосы она стягивала в хвостик, худые ноги прикрывали потрепанные шорты цвета хаки. Клара чесала одной ступней в холщовых запыленных кедах вторую:

– Тебе везет, – завистливо говорила девочка, – в Швейцарии у вас есть футбол, тир и лыжи. В моей школе только гимнастика, – Клара кривилась, – в купальниках и юбочках… – отец не разрешал ей американские джинсы:

– Ты их носишь, – вздохнула Клара, – вообще мальчикам больше послаблений. На первое причастие мне сошьют платье… – она показала руками, – как у куклы. Но я стану этнологом, буду изучать индейцев, – пообещала девочка, – папа не против. Он не знает насчет индейцев, – она подмигнула Адольфу, – но он считает, что история подходящий предмет для девушки. Остальное, как говорится, детали…

Адольф собирался поступать в Гейдельбергский университет, альма-матер дяди:

– На кафедру ориенталистики… – мальчик почесал голову, – я стану арабистом, для наших связей это полезно. Я начну писать для газет, сделаю себе имя, выставлю свою кандидатуру на выборах в бундестаг. Папа, то есть фюрер, был отличным оратором. В школе мальчики тоже смотрят мне в рот… – дядя рассказывал о партийных съездах, в Нюрнберге, ставил Адольфу старые пластинки с речами фюрера. На вилле оборудовали кинозал. Через доверенных лиц дядя купил катушки довоенных и военных пленок. Адольф любил смотреть ролики с отцом:

– Я на него не похож, внешне я пошел в маму. Дядя говорит, что жестами и выражением лица я напоминаю фюрера, только я светловолосый… – соломенного цвета коктейль полился в запотевшие стаканы, запахло чем-то приятным:

– Мяты нет, поэтому не мохито, а дайкири, Клаус… – весело сказал дядя, – тебе это можно, Адольф, рома в дайкири немного… – он подвинул мальчику стакан:

– Попробуй из моего… – подросток облизал сладкие губы:

– Очень вкусно, дядя Макс… – здесь он называл родственника настоящим именем, – все коктейли такие… – дядя усмехнулся:

– Коктейли бывают разные. Пока ограничься подходящими для своего возраста. Потом я обучу тебя их делать, для мужчины это полезный навык… – Максимилиан посмотрел на часы: