Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (страница 88)

– Мы просили у комитета беременную в третьем триместре женщину, мы ее получили. Остальное нас не касается. Когда она оправится, мы начнем программу, с яйцеклетками… – Давид не собирался рисковать. Для его опытов требовалась подтвержденная фертильность. Сабуро-сан поправил очки:

– Как мы и говорили, сенсэй, я обращу внимание коллег на использование плаценты в традиционной восточной медицине… – Давид кивнул:

– Многие считают такие средства шарлатанством, однако мы, ученые, обязаны видеть более широкую картину… – хорионический гонадотропин отлично проявил себя при протоколе лечения от бесплодия:

– Но не увлекайтесь, – предупредил Давид японца, – для советской медицины важнее дать женщинам возможность забеременеть… – он перелистнул страницу блокнота:

– Нам скоро привезут новый фильм, режиссера Куросавы, по пьесе Максима Горького, «На дне». Лента с субтитрами, но вы сможете послушать язык… – он весело подмигнул японцу.

В дверь всунулся секретарь, в штатском костюме. Все технические должности на острове занимали сотрудники Комитета:

– Вас к телефону, Давид Самойлович, – парень отвел глаза от банки, – это вертушка… – Кардозо похлопал японца по плечу:

– Готовьтесь, Сергей Петрович, я сейчас… – кабинет Давида обставили антикварной мебелью, карельской березы. Рядом с вертушкой лежал черновик новой статьи, об искусственном оплодотворении яйцеклеток кроликов:

– Пока только кроликов, и нам не удалось добиться благополучного исхода беременности… – он взял трубку, – но посмотрим, как дело пойдет с Фаиной. Хотя искусственные роды могут повлиять на ее способность к зачатию. Впрочем, в уголовницах и ненормальных недостатка нет… – отдел психиатрии помещался в новом, особо выстроенном здании, на месте, где раньше стояли бараки с заключенными:

– Там сидит кататоничка, из Куйбышева… – вспомнил Давид, – совершенно безнадежный случай. В средние века, ее, наверняка, объявили бы святой. У нее религиозное помешательство, как и у всех верующих… – психиатрия его интересовала мало, он почти не навещал тамошних коллег. Давид щелкнул платиновой зажигалкой: «Слушаю вас». Знакомый голос не счел нужным здороваться:

– Я его не видел с пятьдесят третьего года, – понял Давид, – тогда сюда привезли негритянскую девочку… – профессор, невольно, выпрямил спину:

– Он был правой рукой Берия, но, кажется, не разделил судьбы начальства… – товарищ Котов сухо сказал:

– Вечером к вам придет особый рейс, груз строго засекречен… – Давид замялся:

– Какие имеются указания, насчет груза… – линия была безопасной, однако он предпочел не называть бывшего куратора по фамилии:

– Обеспечьте бригаду хирургов и лучшую акушерскую помощь, – распорядился Котов, – это дело государственной важности…

Уверив его, что все будет в порядке, Давид повесил трубку:

– Акушерскую, – хмыкнул он, – кто у них там рожает… – сверившись с часами, он набрал трехзначный номер госпиталя.

Моторы ТУ-104 завыли, замигала красная лампочка, над обтянутым телячьей кожей креслом. Для перевозки Саломеи на закрытый аэродром Остафьево пригнали правительственный самолет. Эйтингон захлопнул потрепанную книгу:

– Была бы моя воля, я бы отправил мерзавку на восток в столыпинском вагоне, однако она летит в комфорте, с личным врачом, фруктами и минеральной водой… – во всем случившемся он винил неудачное стечение обстоятельств. Прошлой осенью, согласно распоряжению, полученному свыше, Саломею не направили на остров Возрождения. Девушку оставили в Москве, во внутренней тюрьме КГБ, для подробных допросов. Наум Исаакович был этим недоволен. Серов, разговаривая с ним из Будапешта, заметил:

– Не нам спорить с Политбюро, товарищ Эйтингон. Саломея поварится в своем соку, а вы возвращайтесь. Рыжего пока не нашли, впереди много работы… – уши заложило. Эйтингон, раздраженно, щелкнул зажигалкой:

– Пока не нашли. Так и не нашли, лучше сказать. Вернее нашли, но в Израиле. Он опять тискает статейки в левой прессе, выступая за перемирие с арабами и возврат Синайского полуострова. Проклятый Рыжий, из-за него случились все мои неприятности…

Несмотря на разгром восстания, и расстрел зачинщиков, во главе со шпионом западных держав, Имре Надем, Наум Исаакович опять перекочевал в списки неугодных:

– Более того, кажется, я останусь в опале, – он вытянул ноги, – особенно, после фиаско в Норвегии… – местная полиция вернула посольству СССР тела, найденные в машине, рухнувшей на дно водопада Рьюканфоссен. Официально считалось, что советский ученый, с посольскими приятелями, погиб при несчастном случае, на горной прогулке. Тем не менее, посол СССР получил ноту, из министерства иностранных дел. Документ указывал на дальнейшую нежелательность пребывания на территории Норвегии, некоторого дипломатического персонала:

– Попросту говоря, норвежцы заставили нас отозвать третьего атташе, занимавшегося разведкой, – вздохнул Эйтингон, – а мы выслали пару их дипломатов. Дело обычное, мы ощерились друг на друга, словно уличные коты, а все из-за мальчишки Викинга…

При передаче трупов, норвежцы деликатно не упомянули о данных аутопсии:

– Ясно, что они видели пули. Викинг, должно быть, достал оружие у старых партизан, дружков его покойного отца. Он крепкий парень, он защищал семью, рука у него не дрогнула. Надо переманить его на нашу сторону, любой ценой…

Информацию об интересующих их людях они получали от мистера Тоби Аллена. Лондонский журналист продолжал дружить с Моцартом. Юный гений, демобилизовавшись из армии, обосновался с женой в роскошной квартире, рядом с галереей Тейт:

– Они дают концерты, гастролируют, у них все в порядке. Не стоит пока наседать на Генрика. Придет время, и он понадобится… – через Моцарта они узнали о смерти мадам Гольдберг, в Вене. Эйтингону не нравилось, что Монах во второй раз овдовел:

– Он может податься в СССР, искать девочек. Хотя мы ему выписали заочный смертный приговор, как зачинщику беспорядков, в Будапеште… – партизанский герой в Будапеште не появлялся, но Эйтингон считал такие мелочи неважными:

– Он стрелял по нашим танкам, на его руках кровь советских солдат. Пусть он расплачивается… – Наум Исаакович поскреб седеющий висок:

– Хотя вряд ли он приедет, у него маленькие дети. Он не решится пересекать границу легально, он понимает, что его здесь ждет…

Недовольство начальства означало невозможность встречи с девочками и Павлом. Наума Исааковича вернули на зону, правда, переселив в отдельный коттедж:

– Они используют меня, как консультанта, – Эйтингон дернул гладко выбритой щекой, – вертушка не замолкает. Но хорошо, что мне разрешили писать Саше, заказывать книги… – суворовец Гурвич сообщал товарищу Котову об успехах в учебе, сдаче норм ГТО и каникулярных поездках, с семьей Журавлевых.

Не желая вызывать подозрений Моцарта, его приятель, мистер Тоби Аллен, не интересовался родственными связями музыканта. Они понятия не имели, где проклятая Марта, и подручный Валленберга, уголовник Волков. В открытых источниках Эйтингон ничего не нашел. Потушив сигарету в серебряной пепельнице, вделанной в ручку кресла, он, раздраженно, фыркнул:

– Открытые источники, то есть британские газеты. Если Марта работает на британцев, она в прессе не засветится. Уголовник тоже не станет героем статьи… – оставалась надежда на Саломею, но, находясь в Москве, девушка упорно молчала:

– Мы не знаем, остались ли выжившие, после крушения самолета доктора Кроу… – из-за бархатной портьеры, разделяющей салоны, до Эйтингона донеслась музыка, – мы вообще ничего не знаем. Одна надежда, что на острове ее разговорят. Она сейчас будет в особом эмоциональном состоянии, как Князева. Средство Кардозо сработало в Берлине, сработает оно и на острове Возрождения… – услышав от Серова, по телефону, о беременности заключенной, Эйтингон приободрился:

– Это наш шанс, Иван Александрович, – сказал он генералу, – она волчица, ей наплевать на ребенка, но его светлость не оставит свое потомство в руках СССР… – у них появилась возможность залучить мистера Холланда в Москву:

– Вы думаете, отец именно он… – поинтересовался Серов. Наум Исаакович удивился:

– Кто еще? Она восемь лет просидела в замке, словно в тюрьме. Где ей было познакомиться с другим мужчиной… – версию о том, что Саломея нарочно дала себе арестовать, они отмели, как несостоятельную:

– Вряд ли герцог использовал бы ее, как агента, – заметил Эйтингон, – он ей не доверял, и правильно делал. Дамочка не врет, она действительно хотела сбежать от мужа. И сбежала, к нам в руки… – он расхохотался.

Саломея провела зиму на уединенной даче, где, когда-то обреталась доктор Кроу. Девушку держали под усиленной охраной, Серов велел придать комплексу постоянный медицинский персонал. Об аборте речь не заходила.

Эйтингон положил книгу в крокодиловой кожи, портфель:

– Нам нужен этот ребенок. Узнав о его появлении на свет, мистер Холланд примчится сюда быстрее ветра. Мы позаботимся о том, чтобы до него дошли нужные сведения… – в дорогу Эйтингон взял очередной роман миссис ди Амальфи, доставленный на зону из его московской библиотеки:

– Подкидыш… – хмыкнул он, – аристократ изменяет жене со служанкой. Женщина, в припадке ревности, похищает новорожденного сына лорда, и сдает его на ферму младенцев, в лондонских трущобах. Парень вырастает, прибивается к ворам, встречается с отцом в зале суда, на процессе… – в романе, наследного герцога, опознавали по родимому пятну: