Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (страница 87)

– Три месяца, а то и больше, – заметил врач, – переломы таза срастаются медленно. Ей нельзя двигаться, пока позвонки не встанут на место. Вам придется нанять сиделку, когда закончатся школьные каникулы… – Инге велел себе пока не думать об этом:

– Сабина оправится, за будущий год, и мы поедем в Америку. Там она окончательно встанет на ноги… – он пожал знакомую ладонь:

– Милая, это я, Инге. Я здесь, я с тобой… – Сабина слышала его голос, словно сквозь туман. Она помнила резкую боль, в пояснице, горячую кровь, между ног:

– Русские ударили меня машиной, я пыталась подняться, прибежал Инге… – дальше была только чернота:

– Ребенок, что с ребенком… – девушка встрепенулась. Теплая рука погладила ее ладонь:

– Тебе нельзя вставать, любовь моя. Тебя оперировали, у тебя переломы… – Инге не знал, что сказать дальше:

– Я… я принес тебе… – он оборвал себя. Сабина, с трудом, подняла веки. Инге одной рукой удерживал крохотный сверток, в сером одеяльце. Она, почему-то, все сразу поняла:

– Дитя не выжило… – слезы брызнули из глаз, – Инге хотел, чтобы я попрощалась с малышом. Я даже не знаю, мальчик это, или девочка… – Сабина постаралась пошевелить губами:

– Спасибо, милый. Дай, дай мне… – Инге плакал:

– Это девочка, милая. Я не успел тебе сказать, я подумал, что было бы хорошо назвать ее Констанцей. Она рыженькая, а глаза у нее твои, темные… – вспомнив, что Сабине нельзя приподниматься, Инге устроил дочку на ее груди. Аккуратно взяв руку жены, он положил тонкие пальцы на чепчик. Лицо Сабины было мокрым от слез:

– Девочка, наша девочка. Бедный Инге, он считает себя виновным в случившемся. Это все из-за его работы… – Инге наклонился к уху жены:

– Мы поедем в Америку, когда ты оправишься, – шепнул он, – там хорошие врачи, я буду работать на армию, контракт очень выгодный… – Сабина дрогнула ресницами, влажные губы дернулись:

– Нет, – услышал Инге, – не надо изменять себе, милый, даже из-за меня. Не надо, Инге, у тебя своя дорога, не сворачивай с пути… – он приник губами к ее виску:

– Мама и тетя Марта сегодня прилетают в Осло. Мама останется с нами, на все лето. Я напишу дяде Эмилю, приглашу его погостить, с девочками. Он отличный врач, у него самого были такие травмы. Он тебе поможет, обязательно… – Сабина ощутила горячие слезы, на своей щеке:

– Прости меня, милая, прости… – Инге уткнулся рыжей головой в ее плечо. Он обнимал ее и девочку:

– Прости, пожалуйста, я во всем виноват… – он сполз с кровати, встав на колени, удерживая их:

– Простите меня, простите… – Сабина погладила его волосы, заплаканное лицо, прикоснулась к чепчику девочки:

– Не надо, милый, – выдохнула она, – не надо. Не вини себя, я встану на ноги… – она трогала лицо дочери:

– Глазки, реснички… – Сабина провела пальцем по щеке ребенка, – доченька, наша доченька, спи спокойно. Прощай, Констанца…

Найдя руку мужа, она положила его ладонь поверх своей: «Все будет хорошо. Мы вместе, навсегда».

Часть третья

СССР, июнь 1957 остров Возрождения, Аральское море

В полукруглой аудитории, для семинаров, открыли окна. Ветер с моря играл шелковыми портьерами, солнце било в черную, грифельную доску. Наверху, изысканным почерком, сообщалось:

– Навстречу июньскому пленуму ЦК КПСС. Доклад кандидата медицинских наук, товарища Кима: «Использование хорионического гонадотропина в фармакологии». Приглашаются работники медицинского и биологического секторов института…

Профессор Кардозо, склонив голову, усмехнулся. Взяв тряпку и мел, Давид исправил ошибки. За десять лет ГУЛАГа, товарищ Ким, в прошлом офицер японской императорской армии, и сотрудник отряда профессора Исии, так и не приучился писать грамотно:

– Но откуда ему было узнать русскую орфографию… – Давид прислонился к трибуне, – беднягу загнали чуть ли не на Таймыр…

Получившего советский паспорт, ставшего корейцем Кима, привезли на остров с началом оттепели, как теперь говорили о хрущевских нововведениях. Политику сотрудники Давида не обсуждали, но профессор, краем уха, слышал, что пленум разберет деятельность так называемой антипартийной группы Молотова, Кагановича и Маленкова:

– И примкнувшего к ним Шепилова… – он достал из кармана халата дорогой, итальянский блокнот – надо устроить партийное собрание, по результатам пленума. Впрочем, это дело парторга, а не мое… – секретарь у них был освобожденный, из числа сотрудников Комитета Госбезопасности:

– От меня, руководителя парторганизации, требуется только обеспечить явку… – Давид сделал себе пометку, – впрочем, мы лишились одного коммуниста. Ничего, скоро привезут нового, то есть новую. И не коммуниста, а комсомолку… – девушка, эндокринолог, благополучно защитив диссертацию, вступив в партию, трагически погибла в ходе научного эксперимента.

Давид заметил куратору:

– Я никогда не слышал об опасности опытов эндокринологов, но пусть остается так, как есть. Можно даже посмертно дать ей награду… – он ждал нового досье аспиранток. Налив боржоми, из хрустального графина, Давид задумался:

– Сабуро-сан, то есть Сергей Петрович, доволен своей казашкой… – японцу привезли местную девушку, – у меня еще никогда не было азиаток. Они отличные жены, стоит попробовать. У них в крови покорность, не то, что у проклятой Эстер… – о гибели бывшей жены в Будапеште Давиду сообщили прошлой осенью:

– Полезла на баррикады, я и не сомневался. Черт с ними со всеми… – сыновья его не интересовали, – пусть сидят в провинциальном кибуце, крестьяне… – он погладил бороду:

– Сабуро-сан объяснил жене, что воспитывался в детском доме, поэтому он и не знает корейского. Русский у него хороший, если не считать письма… – диссертацию японец готовил на английском. В Москве с научным трудом поработали переводчики Комитета.

Давид говорил с подчиненным тоже по-английски:

– И доклад он будет делать на английском. Ничего, пусть молодежь привыкает. Для ученого важно знание языков… – жена Сергея Петровича прошлым годом родила мальчика:

– У нас пора открывать детский сад и школу, о чем я писал в Москву, – вздохнул Давид, – дети растут, матери должны возвращаться к работе… – по выходным белый песок пляжа сотрудников покрывался оплывающими замками. Семьи брали на прогулку собак, на синей глади Аральского моря трепетали паруса яхт:

– У нас с десяток малышей, – подумал Давид, – правда, старшему нет и четырех, но надо позаботиться об их образовании. В конце концов, мы советские граждане. Профком даже распределяет путевки, в закрытые санатории… – Давид ездил на Дальний Восток, охотиться на тигров. На Черное море его не тянуло:

– Море у нас под боком. Но было бы интересно побродить по Тянь-Шаню, благо, здесь недалеко. Шкура снежного барса украсит апартаменты… – он поправил афишку, на пробковой доске:

– Пятничный киноклуб. Просмотр и обсуждение нового фильма «Высота», товарища Александра Зархи… – у них имелся шахматный кружок и курсы иностранных языков. На Новый Год в институт привозили большую елку, с материка. Сотрудники разыгрывали капустник. Давид наряжался Дедом Морозом:

– Малыши на мне виснут, требуют подарков, – улыбнулся он, – но свои дети мне больше не нужны… – он мог попробовать провести реверсивную операцию, однако профессор не видел в этом смысла:

– Мне пятый десяток. Я выгляжу лет на тридцать пять, однако зачем мне еще потомство? Пусть Сергей Петрович возится со своим Никитой… – мальчика назвали в честь Хрущева, – он говорил, что у него до войны был сын, в Японии. Его жена, скорее всего, вышла замуж. Военнопленные у них считались пропавшими без вести…

Медная ручка двери повернулась. Сабуро-сан, в накрахмаленном халате, внес в аудиторию стеклянную банку, с пронизанной синими прожилками, багровой массой:

– Свежая, – одобрительно сказал Давид, – пусть посмотрят, как выглядит плацента. Химики и фармакологи вряд ли присутствовали при родах… – водрузив банку на кафедру, Сабуро-сан откашлялся:

– Плод отправили… – он повел рукой вниз, – а мать еще под наркозом, после операции. Вмешательство рутинное, я таких сделал с тысячу, а то и больше…

Отряд Исии проводил аборты китаянкам и кореянкам, на станциях развлечения, как в Японии называли армейские бордели. По лицу Сабуро-сан Давид видел, что японцу претит притворяться корейцем:

– Покоренная нация, как говорится. Ничего, пусть засунет самурайский гонор куда подальше. Либо он кореец, и ест красную икру на завтрак, либо японец, и тогда пусть отправляется обратно на лесоповал… – Сабуро-сан добавил:

– Только непонятно, как ей все объяснить. Я имею в виду мать… – Давид открыл золотой портсигар:

– Никак, коллега. Вы видели ее папку. С первого ареста, в сорок восьмом году, она не вылезает из лагерей. Уголовница, на ней негде пробы ставить… – Давид перешел на русский язык, – она столько раз меняла документы, что забыла настоящее имя… – в папке имелась метрика Фаины Генкиной, тридцать третьего года рождения, уроженки Харькова:

– Вряд ли она еврейка, – зевнул Давид, – наверняка, свидетельство ворованное. Она светловолосая, голубоглазая, хотя Эстер тоже такая была… – с фотографии в папке смотрела щедро накрашенная, завитая девица:

– Воровка, торговка наркотиками, участвовала в грабежах сберкасс. Она забеременела только ради амнистии, к годовщине революции… – судьба фальшивой Фаины его не занимала: