Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (страница 79)

Ветер с моря трепал на щитах афиши нового фильма, с Кэри Грантом и Деборой Керр, «Незабываемый роман». Плакаты клеили на старые, расползшиеся от зимнего снега объявления о последней ленте скончавшегося в январе Хамфри Богарта.

Перед пасхальными каникулами на улицах появились лоточники, со свежей селедкой, в пряном рассоле. Розовые креветки лежали на колотом льду. Разрезанную надвое булку посыпали кольцами ароматного лука, спины рыбок отливали серебром. Кондитерские бойко торговали леденцами, из стеклянных банок, лакричными тянучками, румяными вафлями, со взбитыми сливками и джемом, из морошки. Ребятишки перелезли в шорты и свитера, город зазвенел велосипедами. Над крышами разноцветных домиков, реяли ярко раскрашенные воздушные змеи.

Старый велосипед прислонили и к стене, во дворе Нобелевского комитета. Машина, с потрепанной плетеной корзиной, среди американских и британских лимузинов, с дипломатическими номерами, казалась бедной сиротой. Из корзины высовывался бумажный пакет, с картофельной лепешкой, лефсе. Копченая форель блестела спинкой темного янтаря. От рыбы пахло ольховыми дровами и смолой. На дне пакета болтался пяток крупных яиц. Рядом торчало горлышко бутылки, с дешевым лимонадом. На звонок прикрутили самодельную табличку: «Господин учитель, здесь вам не школа». Сиденье велосипеда прикрыли неожиданно красивым, вышитым чехлом, из оленьей шкуры.

Из-за хорошей погоды двери атриума распахнули. После выступлений председателя и дипломатов, милые девушки взялись за подносы, с бутербродами, с икрой и креветками. На покрытых крахмальными скатертями столах, расставили блюда с устрицами, копченый, олений окорок, дырчатый, со слезой, сыр Ярлсберг. В баре разливали французское шампанское и местный, пахнущий травами, аквавит:

– Он ничем не хуже русской водки, господин Андреас, – заметил кто-то из членов комитета, – вы, непременно, должны попробовать… – в приглашении на прием указывалось, что от гостей ожидается смокинг. Члены комитета решили, что советский историк, значащийся в списке, полученном из посольства русских, явится в плохо пошитом пиджаке:

– Сейчас даже их дипломаты одеваются скверно, – заметил председатель комитета, – но я помню довоенные времена. Старая гвардия, перебитая Сталиным, умела вести себя в обществе… – историк, тем не менее, носил безукоризненно пошитый смокинг. На прием ордена не надевали, но по выправке норвежцы поняли, что ученый служил в армии.

Господин Андреас, или Андрей Петрович, как его звали на русском, развел руками:

– Я партизанил, как и многие, в вашей героической стране. Я работал в тылу немцев, устраивал диверсии, а после победы вернулся в университет… – историк говорил на неплохом норвежском языке. Выяснилось, что он знает шведский и английский:

– Моя докторская диссертация посвящена связям Древней Руси и Скандинавии… – объяснил Андрей Петрович, – английский я знал давно, как и немецкий, но ваши языки нужны мне для работы… – историк навещал Норвегию по приглашению университета Осло:

– Раньше бы вы не разъезжали по заграницам, коллега, – заметил кто-то из ученых, – в сталинские времена ваших соотечественников не выпускали за рубежи России… – господин Андреас, невозмутимо, проглотил устрицу:

– Времена беззакония прошли, культ личности давно ликвидирован. СССР, и другие социалистические страны, полноправные члены мирового сообщества… – постучав американской сигаретой о военных времен портсигар, он закурил.

Девушки разносили крепко заваренный кофе. На столах появились деликатные пирожные, эклеры, с ванильной и шоколадной глазурью, корзиночки, с заварными кремом и ранней клубникой:

– Я работал в СССР, в двадцатые годы, – заметил пожилой член парламента, – я тогда был юнцом, едва закончил агрономический факультет. Нансен послал меня в Саратовскую область, на сельскохозяйственную станцию… – парламентарий пощелкал пальцами, – мы ехали через Ленинград. У вас есть знаменитое кафе, с похожими пирожными… – господин Андреас кивнул:

– «Север». Там и сейчас делают отличные petit fours. К сожалению, наборы, привезенные мной, разошлись внутри советского посольства… – он подмигнул парламентарию, – дипломаты любят подарки с родины… – господин Андреас кинул взгляд в сторону подстриженного газона. От знаменитой трубки поднимался сизый дымок:

– Господин Бор тоже здесь… – он угостил парламентария сигаретой, тот отозвался:

– Да, он приехал из Стокгольма. Летом он открывает в Дании новый исследовательский институт, теоретической физики. Бор разговаривает с учеными, приглашает их на работу… – Андрей Петрович поднял бровь:

– Сейчас он, кажется, разговаривает с механиком из обслуги здания… – рыжий парень, в скромном пиджаке и свитере, не только без смокинга, но даже и без галстука, попыхивая сигаретой, внимательно слушал Бора. Собеседник русского усмехнулся:

– С самым что ни на есть ученым, гордостью Норвегии. Инге Эйриксен, сын расстрелянных гитлеровцами партизан. В девятнадцать лет он получил два магистерских диплома, в Кембридже. Ему всего двадцать три, а в июне он защищает докторскую диссертацию, по теоретической физике. Говорят, что американцы предложили ему гражданство и щедрый контракт, по военной части, но наш Инге отказался. Он, как и его наставник, покойная доктор Кроу, не принимает участия в таких проектах. Думаю, Бор, переманивает его в Копенгаген… – русский прищурился:

– Он работает в Осло, в университете… – парламентарий покачал головой:

– Он сельский учитель, на родине, в горах у озера Мьесен. Он преподает в гимназии математику и физику. Наш Инге истинный сын Норвегии…

Господин Андреас изящным жестом допил кофе: «Представьте меня, пожалуйста».

На маленькой кухоньке аспирантского общежития университета Осло вкусно пахло копченой рыбой и свежим кофе. Кусая картофельную лепешку, Инге просматривал конспект завтрашнего семинара, со студентами-выпускниками. Он не смог отказаться от предложения университета проводить занятия в столице:

– В гимназии меня заменят, – заметил он Сабине, – а деньги нам нужны. Дядя Теодор бесплатно сделал проект восстановления усадьбы, но для стройки понадобятся средства…

Через пятнадцать лет после пожара, уничтожившего дом Эйриксенов, на пустынном берегу озера Мьесен остались только разрозненные камни, на месте бывшего особняка, хозяйственных построек, и домика, где жила Констанца.

Инге с Сабиной бродили по сухой траве, держась за руки, слушая шум ветра. Мелкие волны набегали на мокрую гальку. Приставив ладонь к глазам, Сабина изучала далекие вершины гор:

– Похоже на Шотландию, но все более величественно… – Инге усмехнулся:

– То есть дико. Ты видела, какая дорога сюда ведет, от города… – Сабина хорошо управлялась с машиной, подержанным фордом, но на осыпающемся серпантине даже Инге с трудом удерживал руль:

– Хорошо, что она водит только в долине… – подумал юноша, – я ее просил быть осторожнее… – Сабина уверяла, что может ездить и на велосипеде, однако Инге настаивал на форде:

– Ты слышала, что сказал доктор, – почти жалобно заметил он, – велосипед, на таком сроке, может быть опасен…

Мальчик или девочка, должны были появиться на свет в середине мая. Рабочий стол Инге и Сабины, в квартирке, на первом этаже унылого жилого дома, усеивали листы бумаги со списками имен:

– Олаф или Кристина, но мы еще не решили… – дожевав лепешку, Инге почесал рыжие кудри, – может быть, мы назовем малыша в честь родителей Сабины, или бабушки Эпштейн… – Тупица писал, что в конце мая демобилизуется:

– Я устроил себе пасхальные концерты в Риме. Шмуэль постарался, поговорил с нужными людьми. Если бы он не собирался стать священником, я бы нанял его агентом. У него отлично подвешен язык. Он организовал мне приватное выступление, для кардиналов и папы. Пресса меня полюбила, интервью были отменные. Адель прилетела из Лондона, дядя Авраам водил нас по музеям. Иосиф летом заканчивает службу, поступает в университет…

В Лондоне и на континенте тоже все было тихо:

– Лаура растет и радует нас, – читали они с Сабиной ровный почерк мамы Клары, – Аарон думает только о будущей работе в Париже. У тети Марты с дядей Джоном все в порядке. Я приеду, милые детки, помогу вам. Это мой первый внук или внучка… – Инге позаботился о ширме для комнаты. Сначала Клара хотела остановиться в отеле:

– В Рьюкане нет гостиниц, – объяснили они с Сабиной, в телеграмме, – фермеры сдают комнаты туристам, но их усадьбы далеко от города… – Сабина обнадеживала мать, что они все поместятся в одной комнате:

– И поместимся, – Инге налил себе кофе, – в конце концов, я могу ночевать в сарае, с курами… – сарайчик, на ухоженном огороде, он сколотил сам. В доме, куда их поселила гимназия, в подвале стоял отопительный котел, а из крана текла вода:

– Даже есть ванна, – весело сказал Инге жене, – в усадьбе у нас были только колодец и баня. Газ горит… – он щелкнул рычажком, – радио работает… – по вечерам они устраивались на диване, накрытом тканым одеялом. Осло передавал музыку Грига, шуршал карандаш Сабины, Инге поднимал голову от тетрадей:

– К тебе в кружок искусств очередь выстроилась, – улыбался он, – девочки хотят научиться ткать и вышивать…

Инге восстановил старинный ткацкий стан, прошлого века, найденный Сабиной на блошином рынке, в Бергене. Девочки шили праздничные платья, бунады, украшали вышивками полотенца, и плели кружево: