Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (страница 64)

Джон сидел у довоенного, черного аппарата, с массивной трубкой:

– У папы был такой жилет, то есть теперь у меня. Дырки от моли зашили, его еще Маленький Джон поносит. Отличная английская шерсть… – взглянув на часы, он понял, что на Ганновер-сквер тоже пьют чай. Джон не собирался говорить детям по телефону о пропаже Ционы:

– И вообще не собираюсь говорить о ее пропаже… – он поднял трубку, – надо заказать надгробный камень, организовать погребение… – кузине план Джона не понравился. Палец застревал в прорезях диска. Он сжал зубы:

– Марта настаивает на правде. Она ничего не скрывает от детей. Юный Ворон знает, как погибли его родители… – Марта, однажды, вздохнула:

– Густи рассказала бы все Стивену, рано или поздно. Она ненавидит русских, она не утаит от брата истину… – несмотря на ненависть к русским, леди Кроу отлично справлялась с языком. Джон знал, что девочка хочет работать на Набережной:

– Все проверки она не пройдет, а пролетит. Ее мать немка, но это неважно. Даже хорошо, что она знает немецкий язык. Но русский нам гораздо важнее, как и арабский… – ожидая щелчка в трубке, голоса слуги, Джон подумал:

– У нее все равно слышен акцент. Хотя СССР многонациональная страна, как они говорят. Надо ее обучить прибалтийскому языку, если дело дойдет до работы на их территории. Густи католичка, она знает службу… – все дети Марты говорили по-русски:

– С переменным успехом, – усмехнулся Джон, – старшие в нем больше преуспевают. Но Максим тоже, Волк не позволит сыну забыть родную речь… – в разговоре с Мартой герцог заметил:

– Маленькому Джону одиннадцать, а Полине шесть. Я не смогу объяснить им, в особенности Полине, что ее мать шпионка и предательница, что она сбежала к хозяевам… – Марта поджала тонкие губы:

– Все тайное всегда становится явным, Джон… – он отрезал:

– Библейские цитаты оставим для церкви. Я уверен, что и в нашей семье случались события, не попавшие в родовую хронику… – в трубке раздалось жужжание. Знакомый голос, с шотландским акцентом, неприветливо, сказал: «Резиденция герцога Экзетера, чем могу вам помочь?».

Дети, действительно, пили чай. Джон слушал веселый голос сына. Мальчик рассказывал о школе, о латинском состязании, о воскресной игре в крикет:

– Но ты вернешься к воскресенью, папа… – озабоченно спросил граф Хантингтон, – дядя Максим будет на трибунах, но хотелось, чтобы… – голос мальчика оборвался. Он поправил себя:

– Я знаю, что тебе надо лететь на похороны тети Эстер… – семье сказали о гибели доктора Горовиц. Джон быстро посчитал в уме:

– Сегодня воскресенье, двадцать восьмое. Вечером приходит израильский самолет, завтра начинается война… – о войне не знала даже Марта.

По тайной, трехсторонней договоренности, в понедельник, двадцать девятого октября, Израиль атаковал границы Египта:

– Французы нас поддерживают, – довольно подумал Джон, – мы не отдадим управление каналом в руки Насера, советской марионетки. Он национализировал Суэц, но, с помощью израильтян, мы вернем канал под международный контроль… – неделю назад во Франции подписали секретный протокол, с планом действий. Израильской армии отводилась роль силы, осуществляющей первоначальный удар:

– Они сомнут египтян, потом в дело вступим мы. Запад предъявит ультиматум, требующий отвода военных сил от канала. Насер не согласится, и в дело вступят бомбардировщики, с воздушным десантом… – вмешательства Америки они не боялись. Перед отлетом Джона в Вену, на совещании, кто-то из аналитиков сказал:

– Американцы не поддержат Насера. Такого шага не поймут их новые лучшие друзья, саудовские шейхи. Арабский мир боится, что, вслед за Насером, советы посадят своих выдвиженцев и в другие государства региона… – у Джона оставалось время провести закрытые консультации в Тель-Авиве и вернуться в Лондон, ко времени крикетного матча.

– Я тоже буду за тебя болеть, – уверил он сына, – и привезу подарки, разумеется… – мальчик развеселился:

– Отлично. Густи с девочками печет сладости, для ярмарки. Матч благотворительный, в пользу детского госпиталя, на Грейт-Ормонд-стрит. Я позову Полину, она тебе все расскажет… – Джону почудилось, что в трубку повеяло ванилью и зарумянившимся в духовке яблоками. Он знал, что дочка устроилась на краю стола:

– Тони тоже так сидела, хотя ее журили, что для леди это не принято. Полина вообще похожа на Тони, не внешне, а повадками… – пока покойная сестра носила длинные волосы, она всегда накручивала локоны на палец. В трубке что-то загремело, Джон улыбнулся:

– Туфля Полины свалилась. Она вечно качает ногой… – дочка тараторила о будущей ярмарке, о занятиях в Квинс-колледже, о Братце, переселившемся из Банбери на Ганновер-сквер:

– В саду можно устроить крольчатник, – деловито сказала Полина, – Братцу одному скучно. Крольчатник и курятник, а еще завести козу. Густи считает, что мы слишком много денег тратим на молоко… – леди Кроу, с немецкой тщательностью, вела расходные книги в резиденции Марты:

– У тети Клары есть курицы, – добавила Полина, – и в Израиле их держат. Папочка, мы написали в кибуц, Фриде и Моше. Так жалко их, они потеряли маму… – Джон помолчал:

– Да, милая… – он боялся, что дочь спросит о матери. Так и случилось, но, к его облегчению, Полина согласилась, что визит в замок пока невозможен:

– У мамы воспаление легких, – объяснил Джон, – ей нужен покой. У тебя с Густи и Лаурой лоток, на стадионе, после ярмарки ты ей позвонишь… – он понял, что оттягивает неизбежное:

– Ладно, в Лондоне я все им скажу. Циона, скоропостижно, умерла… – он не хотел думать о неминуемых слезах дочери:

– Как говорится в американском романе, я подумаю об этом завтра. Завтра начнется война… – попрощавшись с детьми, он постоял, глядя на капли дождя, ползущие по стеклу. Дернув шеей, герцог пригладил светлые, немного поседевшие волосы:

– Я надеялся, что она меня полюбит, что она изменится. Правильно говорят, леопард никогда не потеряет пятен. После встречи с проклятым фон Рабе она стала иной, прежняя Циона умерла. Русские только все усугубили… – в дверь постучали. Джон отозвался:

– Звони, линия свободна. Я пойду, проверю… – не закончив, он вышел из кабинета, стараясь не встречаться с настойчивым взглядом Марты. Женщина проводила глазами прямую спину, в старом пиджаке:

– Он плакал, я по лицу его вижу. Он никогда не плачет на людях. Когда погибла Эмма, в Патагонии, он тоже уходил, отворачивался. Мальчика он растит так же, но Маленький Джон мягче, он напоминает мать… – герцог ничего не знал о Фриде:

– Может быть, сказать ему, – Марта взялась за телефон, – но без разрешения Авраама я на такое не пойду. Он не согласится, по крайней мере, сейчас. Фрида даже не знает, что она незаконнорожденная. Как надоели эти тайны… – в трубке раздался красивый баритон:

– Адвокат Волков, слушаю… – Волк и на выходных, не мог избавиться от привычки отвечать в профессиональной манере:

– Следующим летом Густи пойдет в Линкольнс-Инн, секретаршей, на два месяца, – вспомнила Марта, – она хочет приучиться к канцелярской работе. Теодора-Генриха берут рассыльным, в контору «К и К» … – муж обрадовался:

– Мы сели за чай, в столовой. Я позову детей, потом поговорим с тобой… – в темном окне отражалось усталое лицо Марты. Наклонившись, она прикурила от спиртовки:

– Линия безопасная, и здесь, и на Ганновер-сквер. Дома меня не записывают, – Марта проверяла особняк, в поисках жучков, – а здесь могут. Джон решит, что я окончательно ударилась в паранойю, да и черт с ним… – она вдохнула крепкий дым Players:

– Нет, подожди, – попросила Марта, – сначала мне надо тебе кое-что сказать… – тонкие пальцы нашарили край стола: «Максимилиан выжил. Он был в Будапеште, Волк».

Цила, жена врача, хорошо знала, сколько, на самом деле длятся пятиминутки. Она сидела в постели, подпертая подушками:

– Целый час, а то и больше. Эмиль объяснял, что по понедельникам собрания затягиваются… – по словам мужа, в начале недели требовалось разобраться с больными, поступившими в госпиталь на выходных. Она смутно помнила ласковый голос:

– Семь утра. Спи, пожалуйста. Кофе я тебе сделаю… – главный врач госпиталя принес в палату спиртовку, – позавтракаем, когда я вернусь… – на тумбочке, рядом с Цилой, стояла пустая чашка. Допив сладкий кофе, со сливками, она зевнула, под мерный говорок диктора:

– В Вене половина восьмого. Надеюсь, милые дамы, вы проводили мужей на работу и готовы слушать «Домашний уют». Сегодня нас ждет штрудель с яблоками и ванильным соусом… – Цила думала потянуться за блокнотом:

– Нет нужды, – решила она, – я все запомню. В Мон-Сен-Мартене этим годом отличный урожай… – Виллем таскал плетеные корзины в прохладный погреб особняка. Тиква пересыпала плоды свежими опилками. Двойняшки, хрустя яблоками, бегали в сочной траве. Лаял Гамен, Цила подсчитывала корзины:

– Почти два десятка. Сварю джем, сделаю пастилу, по русскому рецепту… – пастилу она научилась готовить у Марты:

– Надо поставить бочку моченых яблок, – вспомнила Цила, – зимой поедим, с индейкой… – она подоткнула вокруг себя одеяло. Рана почти не болела:

– Эмиль обещал, что через неделю нас выпишут. Немного побудем в Вене и поедем домой. Бедные Фрида с Моше, они дети, им тяжело потерять мать… – вздохнула Цила, – Тикве было четыре года, но она все понимала… – Цила решила не говорить дочери, как погиб ее отец: