Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (страница 106)

– Ходить ему никуда не надо, – объяснял Максим коллегам, – а диплом помощника адвоката у него не хуже, чем у других выпускников… – секретарь бойко печатал на машинке, не боялся звонить куда угодно, а Волк научил его варить настоящий, итальянский кофе:

– Единственная роскошь в конторе, кофеварка, – вздохнул Максим, – но семью я обеспечиваю, и даже удается побаловать Марту подарками… – лето они проводили в Мейденхеде, Саутенде и Банбери:

– Циона в замке больше не появится, – Волк дернул щекой, – очень надеюсь, что на Лубянке ее расстреляли. Джон молчит, но видно, что он тоже на это рассчитывает. Всего два года прошло, но он, наверняка, женится, когда истечет срок ожидания, после безвестной пропажи. Он еще молодой человек, мой ровесник… – с пятерыми мальчишками в доме, Волк, действительно чувствовал себя молодым:

– Деньги, не главное, мистер Бромли, – подытожил он, – главное, чтобы на британской земле и следа не осталось от сегрегации. Ваша дочь, в Америке, тоже на передовой линии борьбы… – осенью Кэтрин прислала родителям вырезки из газет:

– Негры Алабамы протестуют против сегрегации в школах. Адвокат Кэтрин Бромли выиграла иск, поданный жителями Мобиля к отделу образования городской администрации… – на фото дочь стояла рядом с хорошо одетым чернокожим. Мужчина держал табличку: «Долой расовую дискриминацию!». Бромли вспомнил:

– Он тоже юрист, из местных. Вдовец, Кэтрин писала. Леона целый месяц ходила в тамошнюю негритянскую школу, с его дочерью… – фотографии единственной белой девочки, в черном классе, напечатали все газеты Америки:

– Леоне очень понравилось на юге, – добавила дочь, – она уговаривает меня перебраться в Атланту или Чарльстон, но мы, конечно, не покинем Нью-Йорка… – бизнес дочери преуспевал.

Мистеру Волкову принесли эспрессо. Бромли взглянул на золотой хронометр:

– Большое спасибо за на обед, коллега, но мне надо оказаться дома до девяти вечера. Луиза завтра выступает с первой латинской речью, на ассамблее в Квинс-Колледже. Я должен с ней порепетировать. Это большой шаг вперед, в ее возрасте… – едва увидев речь, написанную внучкой, Бромли закатил глаза:

– Борьба за права угнетенных меньшинств. Милая, в Британии никто никого не угнетает… – Луиза поправила изящные, в скромной оправе очки:

– У тебя в конторе, дедушка, в отличие от бизнеса тети Кэтрин, не работает ни одного чернокожего. Мистер Максим дал работу инвалиду, но сколько инвалидов ты видел в Линкольнс-Инн… – она помотала светловолосой головой:

– Общество должно измениться. Все начинается с образования, то есть с нас, учащихся… – девочка добавила:

– Я уверена, что в будущем выпускники школы для слепых, которую мы поддерживаем, тоже поступят в университеты, а не станут сидеть дома, взаперти… – адвокату пришло в голову:

– Берри тоже дает им деньги. Луиза говорила, что он туда ездит, обучает ребятишек готовить самостоятельно… – на каникулах внучка пропадала в море, с юным Сэмуэлем Берри. Дети отлично управлялись с небольшой яхтой:

– Они вообще сдружились, они ровесники. Хотя мальчик Берри станет поваром, как вся его семья, в университет он не пойдет… – зажигая виргинскую сигарету, Бромли помялся:

– Вы клиент, но вы и коллега, мистер Волков… – он кашлянул, – я могу говорить с вами откровенно. Вам нет сорока пяти, зачем так… – он поискал слово, – радикально менять завещание… – в конторе мистера Бромли остался черновик, подготовленный мистером Волковым. По документу, в случае его подтвержденной смерти или пятилетнего безвестного отсутствия, все его сбережения переходили жене:

– Насколько я знаю, вы не собираетесь покидать Британию… – кивнув официанту, Волк поднялся:

– Пойдемте, я провожу вас. Не собираюсь… – он достал из пиджака чековую книжку, – но, как говорят в России, береженого Бог бережет… – усадив Бромли в лимузин, расплатившись по счету, Волк постоял на пустынном тротуаре Патерностер-Роу. Сити засыпало, купол Святого Павла уходил в темное, ясное небо:

– Распогодилось, но и похолодало, – Волк вскинул белокурую голову, – самолет летит, на восток… – он проследил за красными огоньками, на крыльях:

– Из Лервика рейс идет в Стокгольм, а оттуда дальше… – Максим подхватил портфель, – нам надо попасть на Северный Урал, если верить записке. Но это почерк Рауля, сомнений нет… – он сверился с часами:

– Они в самом разгаре заседания. Меня пропустят, у меня есть разрешение на посещение здания. Как говорится, делай, что должно, и будь, что будет… – подхватив портфель, он зашагал к набережной Темзы.

Высокие, замшевые ботинки, цвета берлинской лазури, валялись на выцветшем, антикварном ковре с арабскими узорами. В комнате стоял сладкий, травяной запах, в полутьме мерцал огонек самокрутки. Скрестив длинные ноги, в спущенных чулках, поставив бокал с коньяком на грудь, Густи хихикнула:

– Дай мне. Я еще никогда не пробовала травки… – уверенная рука вложила ей в губы самокрутку. Девушка, словно невзначай, потянулась вперед:

– Ты рисковал, – ее голубые глаза затуманились, – в Британии марихуана запрещена. В Израиле, кажется, тоже… – длинные, ловкие пальцы скользнули по нейлону чулка, горячая ладонь обожгла колено:

– Тоже, – лениво согласился Иосиф, – но арабы не дураки, они знают свою выгоду. Не надо никуда ездить. В Хайфе, в арабском квартале, этого добра, как и гашиша, достаточно…

В углу комнаты поблескивал старинный, медный кальян. Густи отыскала вещицу в кладовых усадьбы в Мейденхеде. По краю вилась арабская надпись. Иосиф прищурился:

– Это с прошлого века. Афганский хан благодарит бабушку Марту за ее услуги стране… – кальян они разожгли, вернувшись из Сохо. Густи боялась, что младшие кузены увяжутся за ними:

– Им пора домой, – недовольно подумала девушка, – им еще нет восемнадцати. Мне, правда, тоже, но я, другое дело, я закончила школу и работаю… – усадив кузенов в такси, Иосиф поймал вторую машину. Из телефонной будки, по соседству с «Фламинго», он позвонил в Кенсингтон, на квартиру Тупицы. Сигаретный дым вырывался в холодную, ясную ночь. Густи притоптывала ботинками, плотнее запахнув пальто:

– Иди сюда, – велел Иосиф, – вместе теплее… – они курили одну сигарету на двоих, слушая протяжные гудки:

– Тупица с Аделью развлекаются, а мой брат спит, как сурок, в компании кота, – фыркнул Иосиф, – сейчас он разворчится, что его разбудили… – так оно и оказалось:

– Я вернусь поздно, то есть рано… – Густи, на мгновение, забыла, как дышать, – я не хотел, чтобы ты волновался… – подмигнув девушке, Иосиф, выразительно провел ладонью по шее, – все, все, я вешаю трубку, не бурчи, как старая бабка… – кивнув трубку на рычаг, распахнув дверь будки, он закружил Густи по мостовой:

– Вот и все, мы юны и свободны, как пишет мистер Керуак. Надо следовать стуку своего сердца, не зря нас называют битниками… – удерживая девушку, он помахал зеленому огоньку: «Такси!». На заднем сиденье пахло застарелыми окурками, его теплое дыхание защекотало ухо Густи:

– В Тель-Авиве я знаю, куда заехать за выпивкой, – он оскалил крупные, белые зубы, – но не будить же парней, на Ганновер-сквер… – Густи помотала головой:

– Нет нужды. Тетя Марта выделила мне бутылку коньяка, для полоскания горла, на случай ангины… – Иосиф согнулся от смеха:

– Думаю, у тебя найдется и лимон, для той же болезни… – его рука двигалась выше.

Густи вспомнила затрепанную, начала века брошюру, в бумажной обложке. Книга завалилась за тома Британской Энциклопедии, в библиотеке на Ганновер-сквер:

– Гигиена брака, или здоровое сожительство полов… – ее щеки заполыхали, – доктор Мирьям Кроу, издана на средства автора… – два года назад Густи пронесла книжку в свою комнату. Внимательно прочитав рекомендации бабушки Мирьям, она разобралась в рисунках:

– Мальчишек я много раз видела… – она сглотнула, – у мужчин, то есть у него, Иосифа, все устроено так же, только больше… – насколько больше, Густи не знала. Книжка рекомендовала женщине воспользоваться ломтиком лимона:

– Но это замужним… – травка кружила голову, – а у меня еще ничего не случалось. Тетя Марта мне все рассказала, тоже два года назад, но к той поре я прочла книжку… – сухие губы коснулись краешка ее рта:

– Не увлекайся… – его голубые глаза заблестели, – оставь немного и мне… – когда они курили кальян на ковре, с яблочным табаком, привезенным Иосифом, кузен предложил обосноваться, как он сказал, в более удобной манере. Низкий диван Густи купила на блошином рынке в Кэмдене. Пауль заново обтянул мебель лиловым бархатом:

– У тебя настоящее логово… – Иосиф зарылся в скандинавское одеяло, среди вышитых подушек, – как у бедуинов, в пустыне… – отдав самокрутку, Густи залпом допила коньяк:

– Помнишь, как мы встретились в первый раз, на Синае… – она наклонилась над юношей, каштановые волосы упали вниз, – я прилетела в Израиль с папой и мамой Лизой. Ты мне показывал пустыню, мы видели песчаного кота, ты убил змею… – голова Густи легла ему на плечо, – ты меня спас, ты такой смелый… – на Брук-стрит метались фары одиноких машин. От него пахло пряностями, он привлек ее к себе:

– Помню, но ты была маленькой девочкой… – неслышно зашуршала молния на ее платье, – а сейчас ты выросла… – щелкнула застежка ее бюстгальтера:

– Мы поженимся, – уверенно подумала Густи, – он сделает мне предложение. В такси он шептал, что приехал в Лондон ради меня. Он думал обо мне, все эти годы. Он писал мне, я храню все его конверты… – девушка встряхнула головой: