Нелли Блай – Профессия: репортерка. «Десять дней в сумасшедшем доме» и другие статьи основоположницы расследовательской журналистики (страница 27)

– Кто была та женщина, с которой вы разговаривали в парке? – спросила я.

– Моя приятельница, – ответил он.

– Почему же тогда вы пригласили прокатиться не ее, а незнакомку? – допытывалась я.

– О, я никогда не зову ее прокатиться, – сказал он со смехом, – она это понимает.

– Что понимает? – спросила я, но он не ответил.

– Она часто приходит в парк? – спросила я, и он ответил, что разговаривает с ней каждый день, но о чем – мне выяснить не удалось.

– Я вскоре уеду, чтобы посетить все летние курорты, – сказал он. – Я всегда беру несколько лошадей и прекрасно провожу время дорогой. Поедете со мной?

– Я?! – воскликнула я в своей простой деревенской манере. – О, это совершенно невозможно. А далеко ли ваша конюшня? – спросила я простодушно.

– На Западной Пятьдесят восьмой улице, а живу я на Западной Пятьдесят девятой, – ответил он, – а вы где живете?

Я назвала первую улицу, которая пришла мне в голову, и отказалась назвать номер дома просто потому, что боялась, что попаду пальцем в небо и он меня в этом уличит. Я постаралась назвать проспекты, между которыми она пролегает, но перепутала их, объяснив ошибку своей сельской простотой.

– Ну так вы поедете со мной на курорт, – настаивал он.

– Вам не следует просить меня так скоро; погодите, покуда мы познакомимся получше. Может быть, мы не понравимся друг другу, – ответила я уклончиво. – Как вас зовут? – спросила я заискивающе.

– Я скажу вам свое имя, если вы встретитесь со мной завтра, – коварно сказал он. – До тех пор можете называть меня Чарльзом.

Я твердо решилась его выследить и пообещала встретиться с ним на следующее утро в десятьчасов на углу Семьдесят седьмой улицы и Бульвара. Если же будет идти дождь, мне следует прийти утром следующего за тем дня.

Этот мужчина, около пяти футов восьми дюймов ростом, обычно одет в серый чесучовый пыльник, застегнутый до подбородка и полностью скрывающий его одежду. Он носит дешевую белую соломенную шляпу с черной лентой. На нем прескверные фильдекосовые перчатки табачного цвета с коричневой кожаной подкладкой. Весь его костюм дешев и груб. Лицо его не свидетельствует об утонченности и культуре. Его близко посаженные черные глаза глубоко запали под нависающими тяжелыми темно-коричневыми бровями. Нос у него длинный и очень красный – по-видимому, скорее от солнца, чем от пьянства. Висячие черные усы с сильной проседью полностью скрывают рот. Подбородок и щеки покрывает колючая многодневная щетина. Воротничок, случайно вылезший над серым пальто, представляет собой прямую, весьма засаленную полоску. Волосы у него седые на висках и над ушами. В своей речи он пренебрегает всеми мыслимыми правилами грамматики.

Упряжка, которой он правил, была безукоризненна: гнедая пара, у одной лошади хвост был обрезан, у другой же почти касался земли.

Я проинструктировала репортера следовать за мной на следующее утро и проследить мужчину до дома, а фотограф в это время ждал в парке, чтобы сфотографировать мужчину и его экипаж. Несмотря на то, что шел дождь, мы все были на посту, чтобы поймать «мистера Чарльза». Я заняла удобный пост, откуда могла наблюдать, оставаясь незамеченной. Без нескольких минут десять дождь перестал и появилось солнце – а с ним и наш мужчина. Он направился к предполагаемому месту нашей встречи и стал кружить там, как будто ожидая моего появления. В конце концов он сдался, отчаялся и около 10:30 направился в парк – репортер следовал за ним по пятам. Здесь он встретился и заговорил со вчерашней женщиной и после довольно продолжительной беседы возобновил поездку. Женщина пошла по боковой дорожке, и хотя репортер устремился за ней со всей быстротой, на которую осмелился, он потерял ее из виду и уже не сумел отыскать.

Фотограф из редакции The World рассмотрел мужчину и его упряжку, а репортер последовал за ним до самой конюшни. Там он узнал, что мужчину зовут Чарльзом Кливлендом и что он старший работник в платной конюшне Ловелла, Западная Пятьдесят восьмая улица, № 230. Упряжка, которой он правил, принадлежала судье Хилтону, который поставил ее туда на лето.

В надежде пролить свет на делишки этого человека с женщиной в парке и «протекцию» со стороны полиции я собиралась встретиться с ним на следующее утро. Оно было ясным и солнечным. Я была на месте в назначенный час, а через несколько минут появился и мистер Кливленд. Он хотел поехать на Риверсайд-драйв, но я настояла на том, чтобы отправиться в Центральный парк, где, как мне было известно, нас поджидал репортер. Он отказался ехать по той аллее, где нашел меня в первый день, – не знаю почему. Он хотел выехать на дорогу, но я сказала, что мне нужно было с какой-то женщиной отправиться в центр города и что через несколько минут мне нужно возвращаться назад. Он грубо ответил, что я все это выдумала, и продолжил путь. По дороге он разговаривал со всеми полицейскими, так же как и в прошлый раз.

Выезжая на дорогу по случаю нашей первой встречи, он поделился информацией, что намеревается остановиться в придорожной закусочной, которую держит одна вдова, его добрая знакомая, чтобы пропустить по стаканчику. Я сказала ему, что никогда не пила, и стала настаивать на возвращении. Это не возымело никакого действия: он подъехал к одноэтажному бревенчатому дому на Сто шестидесятой улице, поговорил с двумя конными полицейскими на углу, и мы вышли из экипажа. Лошадей отвели в конюшню, и он вошел в вестибюль, снимая свое серое пальто. Воротничок на этот раз был чистый, а волосы прилизаны так, что облепили голову. Я никогда не видела брюк, которые бы так чудовищно пузырились на коленях, как у него, притом они были довольно коротки и выставляли на обозрение новые тяжелые ботинки. Сняв пальто, он посмотрел на меня с самодовольным видом, как будто пребывая в уверенности, что в таком наряде он совершенно покорит простую деревенскую девушку и вызовет в ней благоговейный трепет.

Он велел мне «сесть и сыграть нам что-нибудь», и когда я отклонила это предложение, сказал: «Я тут видал друга из театра Уоллока, он сказал, что тебя возьмет, так мне надо послушать твой голос. Давай, спой нам что-нибудь!»

Поняв, что я не буду этого делать, он вышел, чтобы заказать нам напитки. Я в конце концов согласилась выпить лимонаду. Вслед за мистером Кливлендом вошел официант в белом пиджаке и фартуке с двумя стаканами, которые он поставил на стол. На дюйм от поверхности лимонад был темно-янтарного цвета.

– Это не похоже на деревенский лимонад, – сказала я, помешивая в стакане соломинкой, пока весь он не приобрел янтарный оттенок. – Что в нем?

– Я просто велел ему добавить туда хересу, – сказал он. – Давай, пей, вреда не будет, это тебя подбодрит.

– Я не хочу это пить, – сказала я.

– Пей, тебе это не повредит, ты шибко привередлива, – буркнул он.

– Ну нет, я это пить не намерена, – сказала я твердо.

– Пей немедленно. Мне за него платить, – сказал мистер Кливленд грубо. – Небось думаешь, я туда чего-то подсыпал? Ты поэтому не пьешь, ты трусишь.

– Возможно, так и есть, – ответила я медленно. – Я не могу доверять мужчине, который поступает как вы.

– Я с тобой обходился лучше, чем другие бы на моем месте, – рявкнул он в ответ. – Когда они вывозят девушек, а те отказываются делать, что мужчина говорит, они их вышвыривают, и пусть добираются в город как знают.

Я тонко намекнула ему, что он избежит проблем, если вернет меня туда, откуда забрал, поэтому он отвел меня за дом, где под навесом стояли лошади. Мы поехали обратно в парк.

– Вы попадете в неприятности, если будете постоянно разъезжать и охотиться на девушек в парке, – сказала я после продолжительного молчания.

– Да ну? Ничего мне не грозит. Я зову девушек покататься, а если они поднимают шум, полиция их загребает. Меня они не тронут. Я с ними запросто.

– Как это вы стали с ними запросто? – спросила я.

– Без разницы. Только девчонки попадут в заваруху, – сказал он. – Я никогда не зову завсегдатаек покататься, я всегда зову приезжих. Только я тебя увидел – сейчас понял, что ты приезжая.

– Как вы узнали?

– Ну, я-то в парке все время, я всех постоянных посетителей в лицо знаю. А только приезжая девушка войдет, я ее могу подцепить. Я не дурак. Я не стану тех цеплять, кто знает город. Что бы там ни было, а ты не можешь сказать, что я с тобой дурно обошелся.

– Смотря что считать дурным, – сказала я. – Любой мужчина, который пытается заманить девушку в ловушку, просто потому что она выглядит невинной, заслуживает жестокого обращения.

– Не желаю об этом толковать. Можешь здесь выметаться, – сказал он угрюмо.

Я отказалась выходить из экипажа, потому что мы находились слишком далеко от любой станции, и заставила его отвезти меня ближе к Семьдесят второй улице. Мистер Кливленд выпустил меня из экипажа и, не попрощавшись, хлестнул своих заемных лошадей, едва дождавшись, чтобы нога моя коснулась земли.

Слепоглухонемая

Как удалось достучаться до ее разума, погребенного в глухой могиле. – Когда ей было два года, она утратила все чувства, за исключением одного. – Теперь она читает, пишет и разговаривает при помощи пальцев. – Странная история ее детства. – Диккенс восхищался ее успехами. – Беглый взгляд на Школу для слепых.

Бостон, Массачусетс, 13 февраля. Я приехала в Бостон, чтобы встретиться с женщиной, которой стращали меня все детские годы. Я познакомилась с ней, и она заставила меня с удесятеренной силой прочувствовать тот детский урок. «Раз она может достичь столь многого, – думала я, глядя на это обездоленное создание, – чего же могу добиться я?» Я ушла от нее, преисполненная новых сил и новой решимости.