Нелли Блай – Профессия: репортерка. «Десять дней в сумасшедшем доме» и другие статьи основоположницы расследовательской журналистики (страница 26)

– Вам решать, мистер Томпсон. Я не могу больше ждать, – сказала я нетерпеливо. Вдыхать этот аромат было выше моих сил, а моя молодая спутница шепнула:

– Этот запах просто невыносим. Дайте ему снадобье и уйдем отсюда.

– Может быть, вы хотя бы попробуете? – попросил мистер Томпсон.

– Попробую асафетиду? – спросила я удивленно. – Мистер Томпсон, совершенно очевидно, что вы ничего не знаете об этом смертельном снадобье. – Пение утихло. – Скажу вам начистоту: я бы скорее умерла, чем позволила кому-нибудь дать его мне.

– Вы будете в ответе за его смерть, – почти всхлипнул тот.

– Вот уж нет, ответственность лежит на вас. Я не прошу вас сказать мне, мошенник этот человек или нет. Я просто показываю это смертельное снадобье – асафетиду – и рассказываю вам о его действии. Если мистер Грей под гипнозом, оно не причинит ему вреда; если нет – оно его убьет.

Певец сфальшивил и смолк; теперь он притворялся, что перебирает струны воображаемого банджо: ему стало не до пения.

– Дать ему снадобье, мистер Томпсон? Да или нет? – Я воздела стакан, как платок, взмах которого дает сигнал к началу казни.

– Нет, – выдохнул он. Победа осталась за мной. Я брезгливо щелкнула пальцами, и мистер Грей, избежавший кары, спасся бегством на диван.

– Я не стану принимать никаких снадобий, если их не смешал и не прописал врач, – сказал он.

Я рассмеялась, удовлетворенная испытанием. Мой подопытный выдал себя: он знал, о чем мы говорили все это время, хотя предположительно был без сознания. Мистер Томпсон потерял дар речи, а мистер Грей прибавил:

– Я все готов сносить, кроме лекарств или ожогов.

– Ну и наглец же вы, мистер Грей. Не будь в моем распоряжении целый вечер, я бы расправилась с вами куда быстрее и суровей.

Мистер Томпсон отказался сообщить мне имена и адреса других его подопытных. Не спросил он и тех десяти долларов, которые я должна была уплатить ему после испытания.

Постыдное поведение в парке

Бездельник Чарльз Кливленд использует Центральный парк в собственных гнусных целях. – Он ежедневно разъезжает там, предлагая девушкам прокатиться. – Полиция с улыбкой помогает хищнику заполучить добычу

В нашем городе есть человек, который при пособничестве полиции использует Центральный парк в своих гнусных целях.

В разное время в The World поступали многочисленные жалобы на паркового полицейского. Женщины жалуются, что не осмеливаются отправиться в парк в одиночку из-за оскорбительного и бесцеремонного поведения полицейских, получающих жалование за охрану порядка и общественного спокойствия.

Молодые люди жалуются, что, стоит им задержаться в парке после наступления темноты, те же стражи шантажируют их: чтобы избежать бесчестья, неминуемого, доведись им предстать перед полицейским судом вместе со своими спутницами, они соглашаются на предложенную полицейскими взятку.

Несколько дней назад молодая замужняя дама прислала в The World письмо ошеломительного содержания, заставившее нас предпринять расследование. По ее словам, каждое утро она гуляет в Центральном парке, где ее внимание в особенности привлекло необычное поведение одного мужчины.

Каждое утро он проезжал через парк. Стоило ему увидеть одинокую девушку на скамейке, он подъезжал к ней и предлагал прокатиться. Однажды утром он предложил девушке (рабочей девушке, как можно было судить по ее внешности) объехать с ним вокруг парка. Она согласилась, и когда он привез ее назад, молодая замужняя дама подошла к той же лавке, села и завела с девушкой разговор. Сперва они обсудили погоду, а затем девушка, уступив деликатным расспросам, рассказала ей о своей прогулке.

По дороге мужчина заговаривал с каждым встречным полицейским – все они дружески приветствовали его в ответ. Несколько раз он подъезжал к кому-то из них и шепотом о чем-то переговаривался, после чего полицейский с улыбкой продолжал свой обход, мужчина же возобновлял прогулку. Он сказал девушке, что все полицейские знают его и подстрекают девушек, чтобы те соглашались прокатиться. По его словам, каждый день между 10 и 11 часами он привозит офицерам пиво, которое они выпивают за деревьями. Таким образом он обеспечил себе неприкосновенность и может делать все, что ему вздумается: ограбить человека, срубить дерево, нарвать цветов – полицейские не станут ему досаждать. Он несколько раз упомянул некую «мадам», владелицу упряжки, которой он правил.

Такова была в общих чертах суть письма, содержавшего, кроме того, описание мужчины и его выезда. Я решила проверить, способны ли парковые полицейские, получающие жалованье, чтобы нас защищать, на соучастие в преступлении: оделась как сельская девушка и отправилась в парк. Я села на скамейку лицом к аллее, ведущей от входа на Пятьдесят девятой улице к Семьдесят второй, раскрыла книгу и стала ждать развития событий. Долго ждать мне не пришлось. Среди людей, прогуливавшихся по парку в экипажах, я заметила лишь одного мужчину, подходящего под описание, и всего несколько секунд спустя его поведение убедило меня, что я не ошиблась.

Увидев меня, в одиночестве сидящую на скамье, он попытался привлечь мое внимание (хотя ни разу даже не взглянул ни на одну из женщин, гулявших со спутниками). Он четыре раза проехал всего в нескольких ярдах от меня, повторяя свои попытки. Он посвистывал, покашливал и причмокивал, чтобы заставить меня взглянуть на себя, но я упрямо вперила взгляд в верхнюю строчку на странице моей книги: это позволяло мне, не поднимая глаз, видеть все, что происходило передо мной.

Когда он миновал меня в пятый раз, направляясь к Семьдесят второй улице, я подняла голову и уставилась на него. Он кивнул, подзывая меня, и хотя я не шевельнулась и отнюдь не выразила удовольствия, он продолжал свои телодвижения, приглашая меня следовать за собой. Стоявший на дорожке полицейский, который не мог не видеть ухищрений этого мужчины, только лениво окинул меня взглядом. Я пошла по дорожке в том направлении, в котором правил мужчина, и увидела его на расстоянии нескольких ярдов – он разговаривал с какой-то женщиной. Он остановил упряжку у самой тропинки, она же стояла на зеленом газоне, окаймлявшем дорожку и проезд, беседуя с ним. Страж порядка стоял возле своей лошади, на противоположном конце дороги. Я села на скамью лицом к полицейскому и притворилась, что читаю.

Именно тогда мужчина и женщина увидели меня. Она засмеялась и вернулась на скамью, а он направил лошадей прямо ко мне. Подъехав ко мне настолько близко, насколько позволяла дорога, он остановился.

– Доброе утро, – сказал он. Я не ответила и не оторвала глаз от книги.

– Я хотел бы пригласить вас покататься, – сказал он, – если вы пройдете по дорожке, пока я развернусь.

Я встала, не отвечая, и посмотрела на полицейского. Он смотрел прямо на нас.

– Куда мне идти? – спросила я мужчину.

– По направлению к Семьдесят второй улице, – ответил он. Я прошла мимо полицейского, который с широкой улыбкой повернулся к своей лошади, к нам спиной. Я миновала женщину, с которой мужчина прежде говорил, и она посмотрела на меня с таким выражением, как будто находила все происходящее очень забавным. Я остановилась там, где дорожка пересекалась с аллеей, и мужчина подъехал.

– Разве вы не боитесь так делать? – спросила я, оказавшись в его экипаже.

– Чего? Нечего тут бояться, – ответил он, расправляя плед у меня на коленях.

– Полицейских, – пояснила я. – Разве вы не боитесь, что они вас арестуют?

– Нет, я с ними запросто, – ответил он со смехом, как будто мое предположение было забавной шуткой. – Они меня не тронут, что б я ни сделал.

– Вы в этом уверены? – спросила я. – Значит, они позволяют мужчинам вести себя подобным образом в этом парке?

– Они не всем позволяют, – ответил он, – но некоторые мужчины приходят каждый день ровнехонько, чтоб подцепить девушку, и полиция их никогда не донимает. Они только рады мне услужить, – добавил он. – Да вы гляньте, с каким почтением они меня приветствуют, когда я проезжаю мимо.

Именно это я и намеревалась сделать, так что была начеку. Хвалился он не зря.

Все полицейские, пешие и конные, которых мы встречали или миновали по пути, заговаривали с ним, и улыбка не сходила с их лиц. Не могу сказать, была ли это просто улыбка удовольствия или у нее было некое скрытое значение.

– Какая красивая упряжка, – сказала я. – Ваша, надо полагать?

– О да, да, они мои, у меня и других много. Я владелец платной конюшни, – отвечал он.

– Вот как! Стало быть, вы, надо полагать, часто бываете в парке, – начала я допытываться.

– Примерно четыре раза в день.

– Как зовут ваших лошадей? – спросила я.

Этот вопрос, видимо, поразил его, потому что он на некоторое время смолк; затем он ответил, что у лошадей нет имен. Я с улыбкой сказала, что это странно, потому что я никогда не встречала человека, который держал бы лошадей и никак их не называл. Затем он спросил, не хотела бы я править и умею ли я ездить верхом. Я ответила утвердительно, и он сказал, что у него есть фаэтон, которым он позволит мне править, и хорошая верховая лошадь, на которой я могу прокатиться в любое время. Я ответила, что он неимоверно добр.

– Вы часто знакомитесь с девушками таким образом? – спросила я.

– Каждый день, – ответил он.

Пока мы ехали, он расспрашивал меня о моей жизни. Я сказала ему, что я сельская жительница и что мне пришлось приехать в Нью-Йорк, чтобы работать гувернанткой. Он сказал, что это большая удача – что все мои родственники умерли, и спросил, не хочу ли я пойти на сцену: он, мол, легко может это устроить, поскольку у него множество друзей в театральных кругах. Из опасения, что человек этот говорил неправду, я не стану публиковать имена управляющих театрами, чьим другом он назвался; как бы то ни было, он поведал мне весьма странные истории об их обращении с девушками. Он сказал, что получает множество дармовых билетов, и пригласил меня сходить с ним в театр.