Нелл Уайт-Смит – 150 моих трупов (страница 52)

– Что ты есть?

– Я – Центр! Я – Судьба! Я – Хозяин! Это – Мои Трупы!

– Всё правильно, Риррит. Ты. Всё это – ты. Вот только… тебя – нет.

– Я! – прорычали, глядя исподлобья, мои тела.

Они вставали на ноги неравномерно, искажённо. Зло сочилось в каждом движении перенапряжённой мускулатуры.

Хозяин Луны снова взял у меня контроль, но я уже нашёл его уязвимость. Он забыл, что мы стояли с ним в мире, что создали мертвецы. Что мы ехали по железным костям, что они протянули вперёд, в неизвестность, в самую глубину ничто. И из ничто, из пустоты они создали города и нас научили создавать их.

Хозяин Луны забыл, мы были с рождения и вперёд благословлены нежным, крепким прикосновением своих предшественников, что они дали нам силы и пути идти в небо. Что мы – живые наших мёртвых. И что это уже никак и никогда нельзя изменить. Это – первооснова мира. И именно поэтому этот мир никогда не будет принадлежать Луне.

Он забыл, что смерть – это о жизни. Вне борьбы она совершенно теряет смысл. Мы живём в домах, возведённых усопшими, по законам, выстраданным ими, и наши души согревают истинной красотой искусство, созданное мертвецами. Когда мы горюем о мёртвых, то жалеем не их: это мы, и только мы, – носители чёрной пустоты, в которой тепло невозвратимо. Но смерть – это о жизни. Мы придумали понятие смерти, чтобы сказать, глядя на идущий вперёд мир: «Смерти – нет».

Смерти – нет. Даже мёртвыми мы остаёмся частью какого-то большего механизма, какого-то великого движения. Мы остаёмся деталями, а значит – в чём-то живыми.

Я бросился внутрь крови и ликры груза. Я прочувствовал как машину сто сорок восемь моих тел. Я прочувствовал как машину болезнь и лекарство, сражавшуюся сейчас внутри них. Ощутил их как неразрывное целое, как великую нескончаемую песнь, время её – мгновение. И я взял контроль над этими телами, двигаясь изнутри. Поскольку я стал частью этой борьбы так, как каждая неживая часть часов является составным элементом живого механизма, я стал больше, чем внешняя сила по отношению к грузу. А значит, меня уже нельзя исключить. Я стал частью: последней, гибельной и чистой, частью песни карманных часов, что тянулась из прошлого мира в этот.

Груз встал.

– Хватит! – заорали мои тела.

Хозяин Луны оглянулся на меня. Он смотрел в мои глаза. Он показался мне выше. Он показался мне чище. Он изменился в один неуловимый момент.

Спросил тихо:

– Чего ты хочешь?

– Хочу, чтобы ты вернул моё мне.

– Нет. Потому что здесь нет твоего.

– Я – моё. И ты – моё. И вокруг – моё. И внутри – моё. Я – моё. И сто сорок восемь раз вокруг – моё. Ты – моё.

– Я – твоё. Хорошо. Вот она – твоё. – Он пригласил движением руки тело рыжеволосой девушки вглубь машины тел. – Что ты сделаешь с ней?

Она пошла, озираясь между неживыми телами, они молча провожали её поворотом головы. Она всматривалась в пустые, лишённые выражений лица. Она искала в машине меня.

– Она – твоё, – повторил Хозяин Луны, глядя на то, как высматривает танцовщица что-то в мутных хрусталиках глаз, – и я – твоё, и ты – твоё, и сто сорок восемь раз вокруг – твоё. Но где ты, Риррит? – Девушка шла внутрь машины. Она искала меня в безучастных лицах. – Где ты во всём этом, маленький преданный всеми мальчик? Ты так много титулов назвал мне. Так много имён для себя придумал. Но всё это – маски с пустотой вместо глазниц.

Одно за другим Мои лица провожали точёную фигурку мёртвой танцовщицы. Я с ужасом следил за тем, как страхом отвечает Мне её взгляд. Слишком хорошо сработанный. Слишком живой.

– Она просила найти внутри неё ту искру Сотворителя, что сделала бы её для тебя больше, чем объектом манипуляций, больше, чем частью рукотворного мира, но ты не стал с ней искать. Она просила пойти с ней вглубь той боли, которую ты так и не посмел коснуться внутри себя, – боли рождения, Риррит. Ты не пошёл с ней до конца. Ты испугался. Той последней, сакральной двери, той ультимативной бесконечной боли, что приводит душу в этот мир. Тебе же так проще, ведь ты так легко отказался от собственной души. Зачем теперь ты следуешь за ней и почему готов преследовать здесь, в сердце мира, брошенном сотни лет назад?

Мой ответ разошёлся шёпотом, словно поветрием над тёмным механическим лесом:

– Потому что я видел в ней искру жизни.

– Ты знаешь, что где-то там, глубоко внутри, она живая, моя милая девочка? – крепко прошептал Хозяин Луны, и мне показалось, что он хотел получить от меня тот ответ, который предчувствовал. На который кротко надеялся.

Я дал ему этот ответ легко, дал холодно его:

– Да.

– Тогда ты её уже предал, – заключил демон и закрыл глаза, освобождая её, ту самую: неизведанную, непереносимую, белым по крови уродливую, до крайней степени чистую и преступную, грешную оттого… боль созидания.

Он отпустил её в мою женщину, он наполнил ею тонкий стан и хрупкие пальцы, хранившие в себе эхо того выразительного напряжения, им танцовщицы рассказывают миру об огне, им пожирает во время танца их души.

И я с ужасом смотрел, как тонкая рука тянется к ликровому клапану на жилистом запястье трупа. Я не шелохнулся ни одной из всех своих мышц. В благоговении и страхе, в вожделении, которого никогда не знал раньше, я ждал, когда они соприкоснутся. И она соединилась со мной. Не ждала, не медлила и не сомневалась. Она отдала мне ту боль, отсутствие которой я никогда не мог простить себе. Которую я так боялся вдруг найти в мире. Которой я открылся теперь полностью и без остатка. И потекла в меня она – боль моего созидания.

Мои руки обняли хрупкие плечи, пальцы сошлись в рыжих густых волосах. Мои глаза плакали. Плакали горячо, но эта рукотворная теплота механистических объятий, эта влага, которая, как объект искусства, лилась из неживых глаз… это всё казалось мне какой-то жуткой констатацией нашего падения. Нашей не-жизни, ужаса, куда мы сами поместили себя. Не сейчас и даже не год назад. Всю свою жизнь мы вели себя к этому. Наши объятья появились во всех этих мышцах, в моей голове так давно… Они стали естественным продолжением какого-то старого, страшного, вечного движения. Смерти в поисках теплоты.

Смерти – нет.

И я захотел её взять. Взять её себе так же, как до этого снова и снова вонзал зазубренное лезвие в живот её отца. Владеть её телом и болью. Я собирался взять её силой. Столькими телами, сколько только смогут до неё дотянуться, использовать для себя. Вобрать её в себя всю. Войти в неё. Существовало мгновение, когда я мог бы отказаться от этого. Но сомкнулись вокруг и над ней мои тела. И скрыли собой свет.

Я видел ужас в глазах, я чувствовал страх в движениях, когда она отталкивала мёртвые руки, тянущие её к себе, я слышал крик, исходивший из её лёгких. Я понимал её отчаянье. Безотчётный, первобытный страх, исходивший из самой глубины её естества. И я хотел видеть теперь этот ужас, я питался им, я им владел. Я забрал её себе, я зажал её между собой и собой, я проникал в неё, и я пил её боль и её жизнь. Дышал воздухом, исходившим из её лёгких, грелся теплом от шёлковой кожи, по которой скользили грубые мужские и нежные женские пальцы моих рук. В каждое её отверстие я проникал. Поступательно. Снова и снова.

Я хотел бы, чтобы она захлебнулась моей спермой. Но это всё невозможно. В мёртвом теле невозможно создать сперму. И поэтому я тыкал пустые члены в её тёплое лоно. И ждал, когда разродится оргазмом, дойдя до истины, до высшего предела белая, искренняя, истинная… любовь, которую я убивал.

Трепетала, билась в клетке неживых рук, содрогалась от ласк холодных влажных языков, как от ледяного бесчувственного ветра, её искра. Живая! Живая! И для меня. Невозможно закончить, но так нужно, так естественно продолжать. Пить её беспомощность. Происходящую от моего бессилия, от моего уродства…

И перетекала из меня в меня и из меня в неё невыносимая, прекрасная, жуткая, священная боль, её я всё больше и больше желал, и себя ненавидя, и искренне рыдая по себе.

– Такова нерукотворная любовь, скажи? – тихо позвал меня Хозяин Луны, но я не прислушался к нему.

Я пожирал свою бедную девочку. Свой лучик надежды, свою тихую песню освобождения и становления. Мою милую, мою последнюю любовь. Потому что она казалась такой прекрасной в отчаянных попытках освободиться от меня, такой красивой в выражении страдания, где я был с ней. Был её болью. Я – был! Я пил её изогнутое в моих объятиях тело, натянутый живот, кожу, очерчивающую рёбра, страх в исходящих слезами глазах, я чувствовал, что могу порвать её всю и так принять в себя окончательно, что могу выжимать и выжимать, и питаться ей. И любить её, бесконечно ею причащаясь жизни.

И в эту секунду нагого и жуткого своего триумфа я увидел лицо Инвы. Она стояла поодаль от того страдающего, свитого туго кома неживой плоти, в которую я превратился. Она смотрела. Молча.

– Такова нерукотворная любовь, скажи?! – крикнул демон, и я замер.

Замер потому, что этот вопрос отражался в глазах танцовщицы. Отражался мольбой и, хуже того, надеждой. Я не смог ничего сказать. Я не знал ответа.

– Что ты хотел сделать с моей дочерью? – вновь нарушил тишину слишком спокойным голосом Хозяин Луны.

Зажимавшийся, пульсировавший вокруг рыжей девушки узел из плоти застыл. И усилием демона начал раскрываться, подобно уродливому бутону страшного механического цветка. Хозяин Луны смотрел на него внимательно, смотрел сквозь и мимо него, разнимая паутину сцепленных судорожно объятий моих рук, возвращая свою девочку, свой шедевр, надежду на продолжение жизни чужого мира – себе. Спасая её от меня – жуткой машины из мертвецов. В которой меня самого уже никак не найти.