Нелл Уайт-Смит – 150 моих трупов (страница 46)
– Я вошёл. Закрыл за собой дверь. Отпустил сиделку. Сел у его кровати.
– В котором часу произошли эти события?
– Немного позже самого конца времени посещений больных. Чуть-чуть после. Никаких лишних глаз. Я пришёл в больницу прямо с поезда. В моё положение вошли и пустили.
– Вечернее посещение – до восьми вечера.
– Да. Значит, в это время. Уже стемнело.
– Продолжайте.
– Я так посидел немного. Посмотрел, как он.
– Он говорил с вами?
– Нет.
– Понимал, что вы рядом?
– Да. Я знаю, что он хотел сказать мне что-то. Это заметно по грудной клетке, по челюсти и мышцам гортани. Но он не смог. Площадь ожога кожи большая. Сильная интоксикация.
– Вы могли облегчить его боль?
– Нет. Я не могу управлять болью. Всё, на что я способен, – возродить её и позволить ей жить так, как она того желает. Чтобы действовать правильно, боли нужно позволить быть умнее нас. Пустить её впереди себя.
– Вернёмся к вашему поступку. Я задам простой вопрос: ваш друг просил вас убить его?
– Нет.
– Но вы уверены, что если бы мог, то попросил бы?
– Нет. И если бы он попросил, я не убил бы.
– То есть вы принимаете всю вину на себя и продолжаете на ней настаивать. Поймите, качество его жизни…
– У жизни нет качества. Во всяком случае, её нельзя измерять так, как измеряют законы и Центр – с точки зрения денег, что может она заработать собой.
– Господин Риррит…
– Господин адвокат. Я убил механоида. Это так. Единственного друга. Того, кто ничем и никогда меня не обидел. Я сделал это потому, что сам так решил. За него.
– Вы уверены, что будете придерживаться этой позиции до суда?
– Да. Если кто-то перекладывает вину на свою жертву и ему верят… Я сделал как сделал.
– Говорите дальше.
– Я пробыл с ним какое-то время. Никак с ним не попрощался. Потом я надел перчатку и убил его. Сразу. Тело на перчатке я держал ещё долго. Руку… Руку я спрятал в карман. Перчатки не видно обывателям. После визита я спустился вниз.
– Тело всё ещё находилось под вашим контролем?
– Да. Я вышел. Там… рядом стоял какой-то паб. Или гостиничный бар… питейное заведение. Оно находилось на самой границе моего контроля. Я зашёл. Заплатил сразу за ночь. Я только вернулся с вахты. Денег много… Я встал у стойки. Проще держать своё тело, когда оно стоит, а не сидит. Дальше я пил.
– Сделайте акцент для протокола, пожалуйста. Вы употребляли алкогольные напитки, оперируя при этом перчаткой? Держа на ней тело?
– Тело моего лучшего друга, да. Я только что убил его. И держал его тело на перчатке, чтобы смерть обнаружили как можно позже. Я пил. И пил. Как результат, я не помню точно, как и когда отпустил контроль.
– Господин Риррит, я должен уточнить, что, учитывая состояние вашей жертвы, вы могли бы избежать наказания, если бы не упорствовали в признании вины. Если бы сказали, что выполнили его волю, что находились в отчаянье, увидев его в том состоянии, что прогноз…
– Врачи давали положительный прогноз.
– Но почему тогда?
– Потому что врачи ошиблись. Я не могу доказать. Но я это знаю. Незачем никому на свете терпеть такую боль, если смерть неизбежна. Облегчение и принятие – вот единственное, что в смерти принадлежит самим мертвецам. Всё остальное – это для нас. Живых. Это неоправданно. Это зря. Он не смог бы принять такого решения – умереть – искренне. Я мог. И то, что я мог, я для него сделал.
– Как ваш защитник…
– Я всё сказал.
– Господин Риррит, ведь и вы, и ваша жертва работали в Первом обществе спасения от стихий? Сначала в одном расчёте, а после вашего ранения и распространения паралича – в разных. Это верно?
– Верно.
– Центр уже сейчас вступил в переговоры с Первым обществом о том, чтобы оно сняло с вас обвинения. Отказалось от них взамен на довольно внушительную сумму пожертвований со стороны Центра. По договору вы поступите в распоряжение Центра. И дальше пойдёте туда, куда Центр пошлёт. Но вы избежите тюрьмы. Что вы скажете об этом?
– Я не согласен. Я считаю, что отказываться от уголовного преследования убийц – низко. Что это уничтожает в нас всё, к чему мы стремимся. Всё, что я защищал. Что
– Я услышал вас, господин Риррит. Когда передумаете, дайте знать. Сказать к слову, лица с постлитеральным кодом «67/2» не имеют права хранить у себя механизмы, требующие постоянного завода. У вас же нет личного сотрудника, кто заводил бы ваши карманные часы для вас, господин Риррит? Пока только я обратил внимание на это несоответствие, вы можете оставить их у себя. Но перед судом…
– Оставьте мне документы для ознакомления.
– Почему эти часы так важны для вас?
– Неверно.
– Простите?
– Это не они. Это я для них важен.
Мой адвокат улыбнулся.
Я сцепил руки перед ним. Я ждал, когда у меня отберут перчатки. Так со мной поступили бы по совести: отобрали бы всё, чем я владел. Собой. Это соответствовало бы моей совести, но я не мог позволить себе оставаться честным. Мне следовало сделать всё, чтобы находиться рядом с ними. Никого больше не осталось – только двое нас. Я и они.
И я подписал. Через четверть часа я подписал документы. Ушёл на назначение по Центру и с тех пор нашёл тот покой, где смог спрятаться. Наверное, это действительно лучший для меня исход.
Вокруг больше нет тех, кого я не могу спасти. Присутствие неизбежности, гибели, трагедии – всё это перестало давить на меня. Смерть страшна только тогда, когда ещё есть надежда её избежать. Но моё назначение, к счастью, лишено отравляющего действия надежд. Мёртвые тела под моей рукой становились сосудами для новой жизни. Колыбелями иных надежд. Их мне во многом не понять. Но они не тяготили и не давили на меня.
За мгновение до пробуждения я чувствовал пьяную лёгкость, как в ту ночь, когда напился. Когда убил. Я чувствовал себя необычайно спокойно.
Наступило раннее утро. Я открыл глаза. Солнце проникало через окна паромотрисы сплошным золотом. Немного покачивало. Через разбитое окно ветер гнал вовнутрь мелкий снег. Я не чувствовал своего тела, и я не чувствовал связей. Словно находился в коконе пустоты. Кажется, утро следовало бы назвать нежным. А ветер… ветер холоден там, за окном. Я знал, что он холоден.
Моя голова лежала на коленях у девушки с рыжими волосами. Она гладила меня по волосам. Я видел Инву. Её тело стояло с остальным грузом. Очевидно, по каким-то причинам Хозяин Луны решил его оставить. Не дать ему остыть. Шата – бросил.
Мы неслись по рельсам где-то в золотом облаке над вокзалом, пожранным тьмой. Скользили над его стеклянным куполом, распахнутым ясным глазом в сияющую бездну неба.
Я хотел посмотреть на Инву, но не мог заставить себя перевести взгляд в её сторону.
Она. Она мёртвая. Моя мёртвая. Не груз, не назначение по работе. Она теперь – моё горе. Последняя ниточка между надеждой и осознанием трагедии. Она не должна так стоять. Этому телу следует дать остыть. Омыть его, уложить в гроб. Возможно, потом поступить, как Центр скажет, но сейчас – дать время живым для трагедии. Потому что смерть – это для нас, живых.
Но моя Инва ушла. Впервые я ясно чувствовал, что злюсь. Не принимаю чужого решения и не хочу понимать чужих мотивов. Мне всё равно почему. Я знал, что это неправильно. Я помнил чувство объективированной ненависти к Хозяину Луны. Хотел бы к нему вернуться. Я чувствовал себя… так странно свободно в нём.
Я заставил себя снова посмотреть на тело моей коллеги. Свет солнца проходил через волосы, выбившиеся из кос, и окружал её голову искристым ореолом. Глаза закрыты.
Что-то ритмично стучало в паромотрисе. Звук очень неприятный. Он резал ухо, рождал чувство беспомощности. Где-то внизу. И на него никто не обращал внимания. Так мерзко там, под кожей, которую я не чувствую.
С тех пор как мы выехали из Талого, я размышлял о том, что же такого совершила Инва, что её принудили остаться с грузом в Низком Ветре. Зачем ей пришлось прятаться так глубоко? Уехать так надолго? Мне никак не могло прийти в голову, что она, приняв решение остаться во вновь строящемся городе… она не уходила. Она возвращалась. Ехала к жизни, возлюбленному. Она нашла то, что так долго искала в отзвуках памяти внутри мёртвого, и возвращалась домой. Мне и в голову не могло прийти, что она счастлива.
Ритмичный гадливый звук. Никто его не замечает. А я не мог находиться здесь, пока он не исчезнет.
Я думал, что мы так близки, но я вовсе не понимал Инву. Я просто считал её своим отражением. Некой частью собственной травмированной души. Даже в мыслях я не мог отпустить её из собственного круга страданий. Я держал её там. И мне следовало крепче держать. Тогда, возможно, мне не пришлось бы по ней сейчас горевать.
На меня страшно давило одиночество. Чувство пустоты без связей. Страшная тишина. Она произрастала не из отсутствия звука, а из недостатка наполненности внутреннего пространства. Часы стояли. Я предал, я не защитил их, и судьба не дала мне после этого смерти. Я ощущал себя беспомощным. Я понимал, что должен нести наказание за то, что сделал. Этот страшный золотой кокон, полный сияния и немощи, стал моим Лабиринтом: последним пристанищем грешных душ, откуда уже нет выхода. Я понимал, что жизнь – это моя клетка. Мне очень страшно в ней.
Я видел, как машина тел держит Сайхмара на вытянутых вверх руках. Я не мог разглядеть, дышит ли он. Вездесущее золотое марево легло и на него. Запуталось в свисающих некрасиво жидких, лохматых волосах, превращая их, как и выбившиеся из кос волосы Инвы, – в венец. Из-за него я не мог понять, что за тёмные пятна на его голове. Грязь? Запёкшаяся кровь?