Нелл Уайт-Смит – 150 моих трупов (страница 38)

Я не любил смотреть на швы от секции. Но мужское тело стояло передо мной, и я вынужденно признавал, что здесь и сейчас эти отвратительные, грубо зашитые по остывшим тканям стежки настоятельно, бесконечно важны. Здесь важно всё: простая форма скамьи. Белый цвет пола. Угол комнаты, где сходились по прямой линии пол и две стены, словно оси графика. Положение каждого волоса, хранившее точную заботливость гребня, хранившее внимание Инвы. И недвижимость двух трупов. Движение распирало их изнутри. В них нарастало давление невысказанного.

Нет, я не хотел бы здесь оставаться, и в то же время я понимал, что пожелаю содействия с Инвой. Что здесь уже находятся двое, что всё уже решено и всё выбрано – их двое, и нас двое тут, и всё уже сказано. Уже внутри. Уже будет.

Тихо здесь. Страшно. Женское тело сидело. Прямо глядело перед собой. Мужской труп стоял. Так, словно смотрел на женский. Инва заняла место в углу на корточках. Так, как любила делать во время импровизации. Я оставался в дверях: ни туда ни сюда. Застрял.

Я чувствовал себя так, как с Хозяином Луны, перед тем как тот предоставлял мне подать команду к чему-то, сказать одно-единственное слово: «вода», «верно», «смерть»… Я понимал, что первое моё движение, первое побуждение окажется истинным, верным. Иначе невозможно, потому что Инва стала по-другому читать своё и моё искусство. Я верил и не верил, что я часть странного танца Инвы.

Я посмотрел на рыжую женщину.

Недвижна.

Началось.

Неживые танцоры не трогались с места. Они не вставали, не кружились, не протягивали рук в пустоту, они не сливались в объятиях. В движениях суставов, в сокращении мышц, в искусственных реакциях зрачков на свет не было порыва.

Она просто потянулась к нему рукой. Он просто остановил эту руку в воздухе. Она не отстранилась, пальцы легли на мёртвую кожу, он потянулся, но коснуться холодного лица не посмел. Не посмел? Жизни в них нет.

Страсть. Страсть в пальцах, что касались друг друга точёными холодными движениями. Краеугольными. Колкими. Тела так и оставались статичными, двигались только фаланги, и я увидел в этом нежность своей жены. Я напряг память, напряг всю свою душу, но не сумел представить себе её лицо. Кем она была? Кем осталась для меня? Размытый силуэт, от него исходила наполненность, он душил меня страшной серой нежностью и возрождал в памяти что-то острое и непереносимо страшное. Какую-то боль, что я боялся познать.

Я видел жуткую, тихую доброту, что заполняла кисти рук мёртвой женщины с туго утянутыми в узел волосами. Я видел отчуждение в касаниях мужчины. Я должен был оказаться там. Внутри. Я не знал почему. Уже не пытался угадать, выученное ли это стремление, заимствованное у кого-то извне, или наконец-то то самое странное, самое тёмное – моё собственное. То, что я создал, выносил в груди в те дни, когда вокруг нас рушились стены, горели города. Я видел достаточно боли, я создавал боль сам шаг за шагом, я открывал ей двери, я приглашал её в собственный холодный и неустроенный дом. Я говорил ей: «Приходи».

И где она была все эти годы? Моя собственная боль. Внутри! Та, что рвалась из чёрной коробки, из придуманных стальных ящичков, куда мы положили все наши чувства. Что с ними теперь? Кто-то стучит изнутри них, разбивает кулаки, разрывает темноту. Кто-то рвётся, сходит с ума, потому что по затерянным в тумане дорогам идёт она. Боль.

Я отвернулся, сглотнул. Я не знал, что происходит. Почему так мало движения. Почему оно так необходимо теперь и что за вопрос застыл в их мышцах и их пальцах.

Она долго шла ко мне.

Но поздно теперь тянуться, любить – она здесь. Ни в одном, и ни в другом теле. Не во мне и не в Инве, а между нами. Разлита развязным пьяным жестом в воздухе. Повисла на широких свободных связях. В них пульсировала. Сжималась, растворялась, страдала. Я безгранично ей доверял. Я потянулся вперёд, к танцорам, внутрь этой статичной снаружи и горячей внутри импровизации. Я боялся. Я был неуклюж. Я навязывался, я требовал. Я стеснялся, выражая это странным самодовольством, и заранее бесновался из-за отказа, я стучал.

Предлагал себя Инве так, как хотел только что отдать себя Сайхмару, чтобы жить. Не исполнить свою мечту. Не умереть, а жить, потому что… Если бы только Инва…

И Инва пустила меня.

Открылась чёрная коробка. И я застыл на пороге её. Я больше не хотел наружу, но прорвалось.

И вот не касались фаланги друг друга в невообразимо сложных движениях рук. Непринятая ласка, нереализованная теплота.

Теперь плакали непролитыми слезами наши пальцы. Ничего не происходило в комнате, просто перегорало так и не пережитое, взъерошенное, тёплое, грязное… горечь. Жила эта горечь в воздухе, что разбегался от точечных прикосновений. Тянула за верёвку сердце. А сердце горело, сжималось, гнало кровь и ликру к душе, а души больше не существовало. Ничего не было в этой чёрной коробке, что я так стремился и так боялся открыть. Дырка только, дырка без дна, и через неё, через эту бесконечную тугую пустоту, все мы связаны. Тянет – и страшно.

Мы плакали вместе с Инвой.

В какой-то момент, когда стало нестерпимо, когда стало уже ясно, когда уже ничего не осталось и страсть почти прорвалась наружу, Инва поднялась и просто вышла из комнаты.

Трупы упали, как пряничные куклы. Я присутствовал здесь, я лежал руками на связях, но я не удержал.

Я стоял у двери из ничто. Я проводил рукой по жестяной коробочке, в которую выдумал, что положил свои чувства, а там…

Здесь – пусто.

Оставшись в одиночестве, я подошёл к двум неживым актёрам, валявшимся без дела на полу. Холодно без холода. Темно на свету. Я один среди полутора сотен тел.

Я опустился на колени рядом с ними, а потом аккуратно лёг на бок.

Вот теперь, когда здесь появилась пустота от Инвы и когда я лежал, подтянув к груди ноги, между кинутых ненужных тел, – искусство закончилось. В белом воздухе повисла затухающим аккордом необъяснённая мною боль.

Мы собрались убить Хозяина Луны раз десять или двадцать, расчленить и сшить вручную из его плоти укреплённый мост для паромотрисы, а сам хозяин этих тел был против и шумно протестовал, размахивая в знак своего несогласия руками. Сотворитель, это же очень смешно!

Боль затухала в прозрачном воздухе. Груз из ста пятидесяти восьми тел стоял. Два тела валялись. Я лежал рядом с ними, сжавшись в позе эмбриона. Я смеялся.

Глава 6

Не поезд

I

Длительность моих смен увеличилась почти вдвое. Держать становилось сложнее. Начавшееся ещё в поезде-призраке недомогание теперь усилилось. Я больше не мог сдерживать его. Я ощущал слабость. Но не настолько настойчивую, чтобы не работать вовсе.

Однако, несмотря на болезнь, увеличение нагрузки оказалось мне приятно, поскольку лишало меня возможности углубляться в собственные переживания, досаждавшие мне. Нагрузка не давала прислушиваться ко внутреннему диалогу. Тот уже воскресал во мне каждый раз, когда становилось тише. В перерывах между ударами сердца.

Против желаний я вспоминал взгляд жены. Размышлял о том, кто я: жертва или палач. Для нас двоих. Для самого себя. Я не хотел бы принимать решение в этой области никогда. До сих пор мне успешно удавалось избежать этой необходимости. Но силы, что я тратил на побег от неё, могли лучше мне пригодиться для того, чтобы набраться смелости и найти занятие, увлёкшее бы меня безвозвратно. Более подходящее для меня занятие.

Возможно, перестав тратить время и энергию на отрицание, я мог бы подобрать аргументы для того, чтобы перевестись на другое назначение. Убедить Центр. Возможно, какое-нибудь из молодых предприятий захочет поверить в меня и рискнуть. Всё равно этот рейс для нашей бригады – последний. Инва уйдёт. Значит, бригада станет другой. Что означает в свою очередь неизбежность болезненных перемен. Не лучше ли мне управлять ими?

В смену, следующую за нашим возвращением, Инва позвала меня в одну из комнат отдыха, куда я раньше не заходил. Там на стене висела большая карта Паровых Долин с отметками высот. Мы могли даже примерно представить, где находились сейчас и какие её части посетили. Но показать мне коллега хотела вовсе не это. Она указала на символы, отмеченные на карте, что я определил как условные обозначения районов Машины. Эти символы и я, и Инва встречали и раньше – на ботинках бегунов, атаковавших нас у поезда.

Я перестал верить в то, что они базировались на той перехватывающей станции, откуда так упорно отваживал нас Хозяин Луны. Вполне возможно, что они пришли из Паровых Долин и мы зря начали свой путь по такому сложному маршруту. Впрочем, об этом никто из нас в тот момент не мог знать.

Три дежурства спустя я вошёл в свою комнату для сна. Держать груз мне раз от раза становилось всё тяжелее. Я осознал, что проблема не только в моём теле и во мне как в операторе. Всё навязчивее мне начало казаться, что все тела немного дрожали. Самопроизвольно. Мне следовало это обсудить с Сайхмаром после его смены.

Я закрыл за собой дверь. На моей постели сидела женщина с рыжими волосами. Шея. Гортань. Скулы. Челюсть. Глаза. Она боялась начать говорить. Но слова наполняли её рот. Невыразимой горечью. Нуждой выговориться. Непреодолимым страхом.

Я понимал, что, с точки зрения её неизвестного оператора, в этот раз я должен принять её. Оператор оказался прав. Я чувствовал, что готов каким-то образом её принять. Я сел рядом. Я очень устал.