Нелл Хадсон – Только сегодня (страница 58)

– Это я виноват, – сказал Пэдди, обхватив голову руками. – Спектакль подтолкнул его.

– По твоей логике, – отозвалась Джесс, помахивая почти пустой бутылкой джина, – во всем виноват Шекспир.

Прошлой ночью Дил приходил смотреть «Гамлета». Со слов Пэдди, он выглядел довольным и даже счастливым, разве что немного сумбурным – но ведь он всегда таким был.

Пэдди все еще не снял костюм со своего дневного спектакля – поверх туники он набросил неоновую стеганую куртку.

Мила снова закурила. Я смутно стала что-то вспоминать.

– Черт, – промямлила я. – Мне мама звонила.

– Она в курсе, что ты все знаешь и что ты с нами, – успокоил Найл. – Я сказал ей, что ты завтра позвонишь.

– Спасибо, – только и успела сказать я, как снова залилась слезами.

Пересохло в горле. Помогла водка.

Меня уложили на диван, голову пристроили на колени Джесс, ее пальцы методично перебирали мои волосы. Кажется, это успокаивало больше ее, чем меня. Я ничего не чувствовала. Все мы, кроме Пэдди, которому через пару часов нужно было выходить на сцену, осаждали домашний бар Найла. Сигареты не покидали наших рук. Тонкая сизая пелена дыма расползлась по всей квартире. Джесс время от времени раздавала всем валиум, припасенный для своих особо неврастеничных клиентов. Иногда кто-нибудь заводил разговор о том, что в это невозможно поверить, что это все не по-настоящему, он, наверное, просто завис у какой-нибудь новой подружки, и мы отыщем его завтра. Завтра, завтра, завтра. Что-то просто пошло не так.

Я все время порывалась позвонить ему. Ведь когда у меня появлялась потрясающая новость, я всегда звонила ему первому, чтобы поделиться. Мой мозг никак не мог уловить этой иронии. Просто еще один разговор. Подождите, подождите, подождите! Мне многое нужно сказать ему, я должна сказать ему еще очень много всего. Мои мысли напоминали поезд-призрак на обветшалом ярмарочном аттракционе: резкие смены направления движения, внезапные падения с кручи, от которых выворачивает желудок, ужасные образы, выпрыгивающие из темноты. Его родители. Теперь они бездетные. Будут похороны. Похороны Дила. Нет, это какая-то бессмыслица. Опять тошнота. Я закрываю глаза.

– Так, – произнес Пэдди, вставая. – Я должен пойти и сыграть главную роль в спектакле.

– Ты не сможешь, – предупредила Мила.

– Скажи, что заболел, – посоветовала Джесс.

Найл тоже поднялся, чтобы проводить Пэдди до двери.

– После возвращайся сюда, хорошо? – сказал он, обнимая его. – Думаешь, справишься?

Пэдди кивнул, лицо выдавало его крайнюю подавленность.

– Думаю, справлюсь. Сегодня будет то еще зрелище.

На ночь я осталась с Джесс на огромном диване, прижимаясь к ней всем телом. Время будто застряло в удушающей петле тьмы. Я просыпалась, плакала, Джесс утешала меня, я засыпала и снова просыпалась. Казалось, солнце уже никогда не взойдет, что я проведу остаток вечности в коконе черноты, рыдая, пока не ослепну. Джесс предложила, если я хочу, она будет звать меня «Фил», и я сказала: «Валяй», но сочетание другого голоса с этим словом прозвучало так странно и фальшиво, что я снова заплакала.

Проснувшись уже утром, я лежала с закрытыми глазами и видела перед собой эту призрачную свечу надежды с тусклым пламенем: не приснилось ли мне все это? Но как только я открыла глаза, пламя погасло, словно бы его задуло взмахом ресниц. Я здесь, в одноцветной квартире Найла, с опухшим лицом и ужасным похмельем.

Из гостевой спальни вышел Пэдди и, не говоря ни слова, забрался под одеяло у нас в ногах, поперек дивана. Мы трое лежали так некоторое время, соприкасаясь друг с другом, словно делили один спасательный плот. Вскоре появились Найл и Мила, держась за руки. Чувствовалось, что нам всем требовалось постоянно физически контактировать друг с другом. Держаться за теплую плоть, образуя неразрывную линию соприкосновений.

– Как у тебя прошло? – спросил Найл у Пэдди после долгого совместного молчания.

Найл сидел в кресле напротив нас, Мила примостилась на полу на подушке у него в ногах. Его руки лежали у нее на плечах.

– Ну что, – начал Пэдди обреченно. – Либо это настоящий шедевр, либо полная катастрофа.

В другой ситуации такой ответ вызвал бы у меня смех.

– Как так? – спросила Мила.

– Ах, – всхлипнул Пэдди, готовый расплакаться. – Я не думал об этом раньше, но после вчерашнего я впервые сыграл Гамлета, не желавшего умирать.

Мы все молчали, уставившись на него.

– Каждый вечер я выходил на сцену и изображал человека, обдумывающего самоубийство. Это заставляло меня постоянно размышлять о смерти. Простите мою претенциозность, но, когда вы долгое время притворяетесь кем-то другим, этот другой неизбежно начинает проникать в вас. Проникновение. Растворение. Называйте как хотите.

Найл кивнул.

– И вот я всем нутром стал чувствовать, что Гамлет хочет умереть. Он сознательно идет к этому. Просто он слишком… нет, не напуган… слишком неврастеничен. Слишком погружен в свои размышления. Но прошлым вечером, – Пэдди издал еще один вздох-всхлип, – прошлым вечером я реально не хотел умирать. «Нет, – подумал я, – только не в этот раз». Сегодня я хочу жить.

Кто-то всхлипнул. И это вывело Пэдди из задумчивого состояния.

– Ну вот, раньше я никогда не играл в таком ключе. И не думаю, что снова смогу, – заключил он.

Мила ушла варить кофе и вернулась с кофейником и пачкой парацетамола для всех нас. Я закурила. После первой же глубокой затяжки что-то внутри меня надломилось, и я снова сорвалась. Джесс пришлось снова обнимать меня. Я кричала, заглушая свои гортанные вопли одеялом. Мне казалось, что мою душу разрывают на части, и я ору, сопротивляясь этому. Надо продолжать курить, надо восстановить дыхание, надо прижечь рану. Мила села с другой стороны от меня, чтобы растереть мне спину.

– У кого-нибудь еще осталось чувство, что все это сон? – спросила Мила.

Я кивнула. Со всех сторон послышались бормотания в знак согласия.

– Кто-нибудь сообщил Генри? – спросила я, гася сигарету и следом раскуривая другую.

Удивленный обмен взглядами.

– Нет, – сказал Найл. – Я с ним не разговаривал.

– Никак нет, – по-военному отрапортовал Пэдди.

– Подожди, – повернула меня к себе Мила. – Разве ты была не с ним, когда мы звонили вчера?

– Нет, у нас с Генри все кончено.

Ни у кого, включая меня, не оставалось ресурса, чтобы как-то отреагировать еще и на это событие.

– Но, мне кажется, я должна сообщить ему, как думаете?

– Да, – поддержала меня Джесс. – Если чувствуешь, что сможешь.

Генри, Рич, родители – три телефонных звонка. Мне ведь это по силам, не так ли?

– Можно мне еще полтаблетки, Джесс? – попросила я.

– Конечно.

Я запила таблетку кофе и удалилась на балкон, прихватив четыре самокрутки и пуховое одеяло, которым обернула ноги, как старики укутываются пледом, сидя в саду. Дождь перестал, но небо по-прежнему было зловеще свинцовым. Город притих. Воскресенье всегда было самым скучным днем недели. У меня дрожали руки.

– Посмотри, что ты со мной делаешь, – обратилась я к Дилу. – Видишь, через что я должна пройти из-за тебя, придурок ты сраный.

Сначала мама.

– Алло? – ее голос был звенящим, натянутым, как струна, которая может вот-вот лопнуть.

– Привет, мам.

– Значит, теперь ты все знаешь?

– Да.

– Вот так.

– Да.

– А я еще и никак не могла до тебя дозвониться. Понятия не имела, знаешь ты, не знаешь, что там с тобой…

– Пожалуйста, мам, не ругай меня. Только не сейчас.

Она фыркнула.

– Ну если я не могу тебя ругать, о чем мы еще можем поговорить?

Я непроизвольно коротко рассмеялась. Мама тоже. Мы обменялись информацией, поступавшей каждому из своих «источников». Его родителям предстояло официальное опознание тела. Они уже вели разговоры о переезде в Израиль. Я рассказала ей, что виделась с ним накануне. Но умолчала о наркотиках.

– Он всегда казался мне заблудшей душой, – сказала мама.

Я пообещала держать ее в курсе событий и попросила отвечать тем же.

Мы попрощались.