Нелл Хадсон – Только сегодня (страница 60)

– Джони, самоубийство нельзя списывать на чью-либо вину. Никогда. Люди сами несут ответственность за это решение.

– Но почему он не попытался сопротивляться?

– Я не знаю. В такие моменты ощущаешь лишь сплошной мрак…

– Все, чему я придавала значение… Все это такая глупость. Просто наивная мура. Господи! В чем же тогда смысл? Честно говоря, я не вижу никакого смысла ни в чем.

Фиона встала. Она хотела обнять меня, как я поняла, но, судя по всему, запуталась в своих ролях друга и терапевта.

– Возможно, ты не в состоянии сейчас услышать меня, дорогая, – заговорила Фиона, – но со временем этот опыт станет одной из твоих самых сильных сторон. Когда ты проходишь через нечто ужасное, ты становишься пуленепробиваемым. Все мелкие житейские неурядицы и заботы бледнеют в сравнении с таким переживанием. В конечном итоге настоящее спокойствие и мудрость приобретаются из трагедий подобного рода, если, конечно, ты примешь это.

– Да на хуй все это, Фиона, – завопила я. – Не все происходящее можно принимать как очередной урок. Иногда жизнь сама по себе просто невыразимый ужас.

Фиона позволила себе лишь намек на улыбку. И я почувствовала признаки облегчения.

– Извини, извини меня, – сбавила я тон. – Знаю, я чудовище. Я самая мерзкая эгоистичная тварь на планете.

– Нет, это не так.

– Точно так. Я ненавижу себя.

Я застонала. Силы покидали меня. Я постоянно ощущала себя физически больной. Казалось, тошнота уже никогда не пройдет, она стала моей новой нормой жизни. А впереди еще предстояла большая поездка – в одиночестве.

– Сколько ты пробудешь у родителей? – спросила Фиона.

– Не знаю.

– Ладно. Что ж, на прощанье я припасла кое-что для тебя.

Она уже собралась выйти из гостиной, но вдруг вернулась и нежно взяла мое лицо в свои ладони.

– Я так сочувствую твоей потере, милая моя, – сказала она и поцеловала меня в лоб.

Пакет гуманитарной помощи от Фионы содержал шоколадные конфеты, виски, книгу о том, как пережить горе, и новенький блокнот.

– Попробуй вести дневник, – посоветовала она. – Выплесни все на бумагу. Это поможет, я обещаю.

– Спасибо.

Мы вышли на улицу. Солнце, пытаясь пробиться сквозь пестрые облака, раскрашивало их флуоресцентными красками.

– Ты береги себя, – сказала Фиона, удерживая пальцами мой подбородок и вглядываясь мне в глаза.

– Я постараюсь.

И вот снова я перевожу артефакты своего существования из одного места в другое – мимо серых высоток, мимо складских помещений, мимо облезлых таунхаусов, обступивших кольцевую дорогу, я вырываюсь на просторы полей. Обратно в Или, где я не была с тех пор, как мы с Дилом приезжали сюда, чтобы забрать эту чертову машину.

Распаковывая вещи в фиолетовой гостевой комнате, я нашла прозрачный пластиковый пакетик с героином и положила его в прикроватную тумбочку.

За ужином отец сетует о том, каким эгоистом он был по отношению к своим бедным родителям.

На моем ноутбуке появляется окно со ссылкой на сайт «Самаритян».

По ночам я пробую мастурбировать.

Мама снимает запрет на курение в доме, но только на кухне с открытыми дверями на террасу.

Сообщение от Рича: «Думаю о тебе».

Книга Фионы твердит мне, что скорбь – это плата за любовь.

Я иду на прогулку в поисках водоема. Река Уз такая же уродливая, как и ее название.

– Почему у вас никогда не было домашних животных? – спрашиваю родителей, сидящих у телевизора. Слишком хлопотно, отвечают они.

Я лежу в постели и читаю.

Я разговариваю с ним вслух.

Входит мама и кладет руку мне на спину. Когда она уходит, я вижу, что она купила мне рождественский календарь.

В день похорон отец сел за руль: мама рядом на переднем сиденье, а я на заднем, совершенно опустошенная.

– Не забывай включать указатели поворотов, Майк! – предупредила мама.

– Ой! Прости, любимая, – торопливо ответил папа.

Генри сидел рядом с Расти, который не снимал темные очки ни на улице, ни в помещении, несмотря на сумеречный зимний день. Родители Дила в своем горе все сильнее погружались в иудаизм. Прощание с Беном проходило в маленьком молитвенном зале, но сегодня мы собрались в большой синагоге. Пахло свечным воском. Вся служба велась на иврите. В каком-то смысле это было к лучшему, легче переносить церемонию, когда не понимаешь, о чем идет речь. Я положила голову на плечо Милы (теперь она заняла место моей старейшей подруги) и под журчание незнакомой речи разглядывала витиеватые формы канделябров. По сути, все эти заведения одинаковые – синагоги, церкви, музеи: затхлый воздух и благоговейная атмосфера. Гроб Дила был сделан из необработанных досок, некрашеный, с веревочными ручками. Не хотелось смотреть на это изделие, а тем более на того, кто лежал внутри.

Кладбище находилось в нескольких минутах езды от синагоги. Мы втроем втиснулись на заднее сиденье такси – я, Джесс и Пэдди.

– Как ты? – спросил Пэдди.

Я пожала плечами:

– Думала, сегодня все закончится, я смирюсь со случившимся, но нет.

– Нет, – согласился Пэдди. – Я все ждал, что он вот-вот появится.

– Я тоже, – созналась я. – Постоянно думаю об этом. Все кажется, что сейчас он придет. Почему он не возвращается?

– А я читаю книгу о стадиях скорби, – сказала Джесс.

– Я тоже, – подхватила я.

– И как? Там говорится, что принятия случившегося не произойдет, пока мы не пройдем через четыре предыдущие стадии.

– А в моей говорится, что скорбь – это наша плата за любовь.

Дила похоронили рядом с Беном.

Поминок не было. Родители Дила собирались провести шиву с близкими родственниками, недельный траур. Все остальные разошлись по домам.

Мы курили на автостоянке.

Мила прильнула к Найлу, греясь о его пальто.

– Ты с нами? – спросила она меня, щурясь от холодного ветра.

Я могла бы пойти с ними. Могла бы поселиться в чистой, теплой гостевой спальне Найла. Окружить себя людьми, плотно прильнуть к ним – создать барьер. Я бы напивалась, плакала, ела пиццу, смотрела грустные фильмы и курила. И делала бы все это снова и снова. Снова, и снова, и снова. И что потом?

– Нет, я вернусь домой, – ответила я.

Все закивали, немного растерявшись.

– Люблю тебя, – сказала Джесс, обнимая меня.

– Я тоже тебя люблю. Очень, – ответила я.

Затем я повторила эти слова Миле, Пэдди, Найлу, обязательно начиная фразу с «я». Мы так часто произносили это словосочетание – «люблю тебя». Произносили так же механически, как «привет» и «пока». Но с прибавлением местоимения «я» эта словесная терция обретала теплое звучание, и я вкладывала ее в каждого из них, где она не распадется, а будет надежно храниться. И это имело важное значение.

Наконец я подошла к родителям Дила, чтобы попрощаться. Я заглянула в глаза Дэвида, точно такие же, как у Дила, и они были пусты.

20

В книге о преодолении скорби, которую дала мне Фиона, нашлась единственная полезная фраза: «Только сегодня».

Только сегодня я не могу поговорить с тобой.