Нелл Хадсон – Только сегодня (страница 17)
– Но теперь все хорошо, – поспешила я его успокоить. – И тогда ничего дурного не случилось. Я свалила пронто-пронто! Не волнуйся. Я, безусловно, рада, что приехала сюда с тобой. А сегодняшний вечер вообще замечательный.
Неожиданно Генри отшатнулся от меня, перегнулся через парапет, и его стошнило. Дом был такой высокий, что шлепок послышался лишь спустя секунды три.
– Эй. – Я опустилась рядом с ним на колени и стала гладить по спине, ощущая каждый его позвонок.
– Ты как?
Генри несколько раз глубоко и судорожно вздохнул, сполз с парапета и сел, привалившись к стене.
– Все нормально, – успокаивала я. – Сейчас полегчает.
Вскоре его дыхание выровнялось.
– Зачем ты говоришь такое? – спросил он, не глядя на меня.
– Что?
– Ничего же не случилось. Сама же сказала, что все прекрасно.
– Да, но…
– У моего дяди плохое чувство юмора, но он бы не стал приставать к тебе, Джони.
– Э-э…
– Просто думать надо, что говоришь о незнакомых людях.
– Извини, ты думаешь, я все выдумала?
– Я этого не говорил.
– Отлично…
– Да просто он со всеми так себя ведет. Марла вечно про него всякие гадости несла. Несчастная жертва всех и вся. Лохлан грубиян, но он никогда бы…
– Подожди, он что-то сделал Марле?
– Нет!
Я взяла паузу. Злобное насекомое жужжало и металось у меня внутри, стараясь вырваться наружу.
– Так это что же получается? – я сорвалась на визг. – Я просто ничего не должна была тебе говорить? А наоборот, должна была позволять твоему дядюшке втихую домогаться меня и…
– Я говорил вот о чем! – перебил меня Генри. – Нельзя всем подряд говорить, что кто-то домогался тебя, если он этого не делал!
– Я не говорила всем подряд! Я только тебе рассказала!
– Не вижу здесь предмета для разговора.
– Во как! Замечательно. Тогда забудь. Просто я и так уже была шокирована сном с Дилом, а потом еще Лохлан со своими штучками – или называй это как тебе хочется…
– О господи, да когда ты заткнешься со своим сном? Твоя духовная связь с Дилом! – Генри рассмеялся и, мне показалось, сделал это нарочито жестоко. – Это же чушь, – не унимался он.
«Между нами пропасть» – эта мысль как обухом по голове ударила меня. Я не могла заставить его понять. Мы словно говорили на разных языках. Я плюхнулась рядом с ним и достала две сигареты. Прикурив обе, одну протянула ему:
– Держи.
Какое-то время мы сидели и молча курили. Огромное темное облако поглотило луну, как акула беззвучно поглощает свою добычу.
– Может, ты пойдешь спать? – в итоге сказала я. – А я приберусь в бильярдной.
Последовал короткий и неубедительный протест, после чего он согласился на мое предложение.
В бильярдной вновь звучала первая песня альбома Боуи «Ах вы, милые создания». Я собрала все шары в треугольник, установив его у края стола, сполоснула наши бокалы и выключила свет. На следующее утро первым поездом я уехала в Лондон.
6
Афиша с изображением синих и пурпурных листьев на станции «Ватерлоо» сообщила мне, что в Национальной галерее открылась выставка Матисса. Моя поездка на поезде до Лондона оказалась на удивление скоротечной. Всю дорогу меня сопровождали воспоминания о налитых кровью глазах дядюшки Лохлана, худом теле Генри на зеленом сукне бильярдного стола и плачущем Диле из сна. Я занесла этот сон в заметки на телефоне, намереваясь переписать его в свой дневник, когда вернусь домой.
Я решила прогуляться от вокзала до Трафальгарской площади и посмотреть выставку Матисса. Лавируя в полуденной толпе горожан, я двигалась к галерее. Картины Матисса всегда были для меня целыми мирами, куда я страстно хотела бы впрыгнуть, прямо как герои повести «Мэри Поппинс», которые входят в картины спичечника Берта, нарисованные мелом на асфальте. Я проскользнула мимо оравы студентов, вооруженных аудиогидами, протиснулась между туристами, экипированными словно для покорения арктической зимы, и оказалась в абсолютно квадратном зале, где табличка извещала:
Под картиной «Интерьер с аквариумом и красной рыбкой» висела цитата Гертруды Стайн:
О да! Такой жизни я бы желала: бесконечный поток друзей и возлюбленных, несмолкаемый гул разговоров, опера радости. Я задержалась возле синей картины, улыбаясь на несчастную, раззадоренную кошку, навострившую уши на аквариум с рыбкой[12].
– Ваша любимая? – раздался позади меня женский голос явно с французским акцентом.
Я обернулась – высокая дама, с большим ртом, в очках, смотрела на меня с долей изумления.
– Ох, – рассмеялась я, – м-м… в общем-то, нет. Мне больше по душе та, что с футляром для скрипки. Вон там, – и я указала на открытые двери в соседний зал. – В принципе, мне нравятся все его картины с открытыми окнами.
– Хм-м, – женщина скривилась в такой пренебрежительной, характерно французской манере, что я невольно усмехнулась. – Вам нравятся открытые окна? А вы знаете, что это означает?
– Простите?
– Открытое окно – это всегда взгляд во внешний мир и никак не во внутренний. Значит, вам не нравится оставаться наедине со своими собственными мыслями.
– Точно, – ляпнула я, ошарашенная таким диагнозом.
– Правда? – спросила француженка с лукавой улыбкой.
– Возможно, – уклончиво ответила я. – А ваши предпочтения?
Она пожала плечами:
– Я даже не знаю. По правде, у меня здесь нет фаворита.
– Что ж, просто получайте удовольствие, – откланялась я и покинула галерею.
Сотни людей заполонили улицы: всем было куда спешить и чем заняться. Нацепив наушники и включив Эми Уайнхауз, я потопала по Чаринг-Кросс-роуд к станции метро. В подземке было жарко и душно. Самодовольная физиономия француженки с ее грубыми чертами преследовала меня. Это ее: «Правда?» Что за разговоры с незнакомым человеком? Да и вообще, это же просто чушь – если бы мне не нравилось оставаться наедине со своими мыслями, то как бы я тогда писала? У меня целые тетради стихов, рассказов и другой писанины, доказывающих, что оставаться наедине со своими мыслями и есть одно из моих желанных времяпрепровождений. Это даже больше, чем какое-то там времяпрепровождение, – писательство есть единственно известный мне способ самовыражения.
Поезд пришлось ждать долго – все движение было приостановлено из-за человека на путях. Такие случаи не редкость в лондонской подземке, и я всегда отмечала, что бюрократическая официальность подобных оповещений не соответствует уровню произошедшей трагедии.
Добравшись до своей станции, я вышла на улицу и попала под дождь. От шлепанья по мокрым тротуарам у меня промокла обувь, и штанины джинсов потемнели от влаги. Фиона в гостиной принимала пациента. Я успела заметить его руку, когда он, сидя в клиентском кресле в эркере, потянулся за бумажной салфеткой на кофейном столике.
В тот вечер мы столкнулись на кухне. Австралия выше всяких похвал. Ее дочь Дженни там очень счастлива. Они посещали виноградники в Тасмании – «лучше французских!» – а Рождество встречали на пляже. Я поведала ей о своем Рождестве, что наконец-то осилила «Большие надежды» и теперь корплю над «Анной Карениной». Сказала, что вернулась на работу и с детьми все идет хорошо, и, наконец, рассказала о Марле. Фиона прекратила нарезать чеснок.
– Могу я тебя обнять? – спросила она.
– Да все нормально, – замялась я, – я не… ну, мы не были так уж близки.
Фиона занялась готовкой ризотто со сливками, а мне наказала откупорить одну из привезенных ею бутылок вина, которое и впрямь оказалось восхитительным – настоящий фруктовый сад. И пока она кашеварила, я приютилась за столом, поджав под себя одну ногу, и оприходовала свой бокал.
– Может, тебе помочь? – спросила я, скорее для приличия, и взялась скручивать сигаретку.
– Нет, нет, спасибо! Смастери-ка мне тоже такую, курочка.
Я смастерила.
– Пойдем покурим на улице, – сказала Фиона.
Дождь прекратился, уступив место на удивление теплой ночи.
– Как сегодня прошло? – спросила я, занимая свое кресло в саду.
Фиона поморщилась, глубоко затянулась сигаретой и тут же закашлялась.