Неизвестный автор – Сон в Нефритовом павильоне (страница 3)

Один из структурных приемов – окончание главы на самом интересном месте с кратким резюме того, о чем расскажет следующая (причем сообщается о наиболее увлекательных поворотах сюжета и только в форме намека). Например: «Как принял это послание государь, об этом в следующей главе», «Вдруг порыв ветерка донес до него неясный звук. Ян прислушался… А что он услышал, об этом в следующей главе» и так далее. Этот прием, возможно, связан со сложившейся формой взаимодействия с читательской аудиторией. По мере выхода литературы в широкие слои населения образовалась профессия чтецов-рассказчиков чонгису. Чтецы располагались в людных местах и пересказывали спонтанной публике популярные сюжеты. Умение привлечь аудиторию влияло на доход, и потому такой прием, как пауза в тот момент, когда интерес слушателей достигает накала, наверняка часто использовался. Отметим, что этот же прием был воспринят периодическими изданиями начала XX века, в которых серийно издавались произведения новой прозы. Издатели прерывали публикацию, выбирая место так, чтобы публике было интересно купить продолжение.

К приемам привлечения читательского интереса можно отнести введение в текст писем героев, которые позволяют проиллюстрировать характер персонажей. Кроме того, в традиционной прозе не было принято детально описывать эмоции, переживаемые действующими лицами. Передаче чувств служили преимущественно устойчивые выражения и повторяющиеся обороты. В письмах выражение душевного состояния несколько более разнообразно. В то же время тексты писем содержат изложение моральных принципов персонажей, что придает им искренность и моральную ценность.

В романе присутствует и другой, распространенный в корейской художественной прозе вид вставок – стихотворения. Общение героев при помощи диалога в стихах служит сюжетообразующим приемом. Часто это этап, который обязательно должны пройти мужчина и женщина при знакомстве. Это может быть увлекательная для читателя иллюстрация психологической игры, а также способ продемонстрировать таланты персонажей.

На специфике образов персонажей необходимо остановиться отдельно. Идеальные типажи в корейской художественной прозе появляются еще в первых ее образцах, созданных упоминавшимся выше Ким Сисыпом. Это в первую очередь образованные люди, обладающие красивой внешностью и талантами в области стихосложения. Даже для мужчины владение словом было намного важнее, чем владение мечом. То есть интеллектуальные качества ставились выше показателя физической силы. Герои романа наделены прежде всего такими характеристиками, дополненными иными талантами, которые могут ассоциироваться с конкретным персонажем.

Такая черта социального романа, как четкое разделение персонажей на образцово-положительных (добрых) и абсолютно отрицательных (злых), не является характерной для романов-снов. Положительным героям не столь важно явить собой образец поведения (в социальном романе эта необходимость объясняется самой сюжетной моделью). Это герои свободного типа, они наслаждаются вином и отношениями с противоположным полом. Они могут подтрунивать друг над другом и устраивать розыгрыши. Особенно к этому склонны женщины.

Специфика женских персонажей – это отдельная тема для рассмотрения. В литературе XVIII–XIX веков женщины все чаще изображаются активными и динамичными, что отличает их от принятых представлений о характеристиках женского начала инь. Таковыми предстают перед читателем окружавшие Ян Сою женщины в романе Ким Манчжуна «Сон в заоблачных высях», таковы и героини романа «Сон в Нефритовом павильоне» (нетипичные для традиционных женских персонажей черты здесь еще более акцентированы). Отметим, что подобные особенности можно обнаружить не только в прозе XVII–XIX веков, но и в поэтических произведениях на корейском языке.

Описанные черты показательны для литературы эпохи Чосон. Роман «Сон в Нефритовом павильоне» позволяет читателю соприкоснуться и с самой эпохой, и с происходящими в то время событиями. Действие его по традиции помещено в Китай, где с 1644 года правила маньчжурская династия Цин. Выбор такого места не нов для корейской прозы и объясняется исследователями как практическими мотивами (желанием сделать менее выраженными параллели с реальностью во избежание критики), так и традицией создания художественного пространства, состоящего из узнаваемых по изящной литературе элементов.

Историческая достоверность для сюжета нехарактерна. В повествовании большое внимание уделено внешним врагам Китая, с которыми происходят регулярные столкновения. Однако информация о них далека от действительности: имена властителей не совпадают с названиями народов, которыми они реально правили, а сосуществование упомянутых в тексте народностей хронологически невозможно.

В текст введены конкретные географические названия, соотносимые с Поднебесной. Однако расположение этих мест в реальности подчас совсем иное, чем описывается в романе.

Логично предположить, что на произведение оказала влияние прежде всего собственно корейская действительность. Некоторые части сюжета являются корейскими по своей сути. Политическая ситуация в Корее второй половины эпохи Чосон характеризовалась борьбой различных партийных группировок, и это находит отражение в романе (упоминается противостояние Чистой партии и Мутной партии). Кроме того, в тексте явно обнаруживаются элементы социальной критики.

Многие из китайских реалий были не менее актуальны и для Кореи. В первую очередь это понятия, связанные с мировоззренческими установками и религиозными учениями. Например, путь к государственной службе в Корее начинался с успешной сдачи экзамена на чин, а для успеха на экзамене, в свою очередь, требовалось знание конфуцианского канона. Соответственно, трудно представить себе повествовательное произведение большого объема, в котором не упоминалось бы конфуцианство и связанные с этим морально-этическим учением термины или названия. Кроме того, на протяжении многих веков принципами функционирования общества в Корее служили именно конфуцианские устои. Поэтому неудивительно встретить в романе такие базовые понятия, как «пять отношений» (принципы, регулирующие отношения в обществе) или «почтительный сын» (один из нескольких идеальных типов личностей).

Несмотря на буддийский «зачин» обсуждаемого нами романа, в нем не раз упоминается даосизм – распространенная в Китая религия, которая проявилась в Корее преимущественно на уровне мировоззрения или в отдельных заимствованных элементах. Литература нередко обращается к даосской символике, чтобы передать противоположную конфуцианству позицию выбора жизненного пути, не связанного с государственной службой и карьерными устремлениями и, соответственно, свободного от социальных обязательств. Отметим, что тесное переплетение элементов разных учений также объясняется реально существовавшей ситуацией. Сосуществование их могло сводиться к уровню одной личности. Китаист Александр Степанович Мартынов дает определение «смешанного типа конфуцианца-даоса» для личности, в жизни которой чередуются периоды активной вовлеченности в социальную жизнь на карьерном поприще и ухода со службы на лоно природы. Этот распространенный тип представлен множеством известных в Корее имен и в определенном смысле может быть найден и в современности.

Многие воспринятые в Корее элементы китайской культуры, которые встречаются в тексте романа, не имеют выраженной связи с религиями, но скорее сообщают о ритуальной культуре или обычаях. Например, особое отношение к этикету и музыке, которое высказывается устами персонажей романа: «Древние мудрецы высоко ставили этикет и музыку, через их посредство они добились больших успехов в правлении страной и в просвещении народа. Этикет – гармония земли, музыка – гармония неба». Другим примером обычая, зародившегося в Китае и распространившегося в Корее (как и в иных странах Восточной Азии), могут служить стихотворные турниры. Изображение такого турнира, на котором нередко происходит знакомство героев, служит экспозиции персонажей.

Мы долго говорили о плане содержания романа «Сон в Нефритовом павильоне», но план выражения в этом произведении заслуживает не меньшего внимания. Система образности и средства художественной выразительности сочетают в себе характерные для корейской литературной традиции черты (нередко восходящие к культуре Китая) и особенности, связанные с новыми тенденциями в прозе.

Пестрота композиции объясняется тем, что полотно романа сплетено из множества имевших хождение сюжетов, которые восходят к легендам, историческим событиям, литературе Китая и Кореи. Популярность их способствовала интересу к произведению со стороны широкого читателя.

В канву романа вплетены метафоры, раскрывающие характеры, аллюзии, демонстрирующие позицию героя, отсылки к легендам и историческим событиям древности, добавляющие важные детали к сюжету. Например, в репликах героев и в стихотворных вставках не раз упоминается «пыльный земной мир» – метафора эфемерности мирских устремлений. В романе она используется для противопоставления земного мира и мира небожителей, словно акцентируя антитезу, заданную рамочной композицией произведения. Аллюзии в романе многообразны, порой полисемантичны и, как можно предположить, адресованы читателям разного уровня образованности, поскольку отсылают не только к широко распространенным сюжетам. Метафоры и аллюзии, вложенные в уста главного героя, призваны подчеркнуть утонченность как самого персонажа, так и его собеседников, способных считывать завуалированные смыслы.