Нехама Бирнбаум – Рыжая из Освенцима. Она верила, что сможет выжить, и у нее получилось (страница 2)
– Одевайтесь, – скомандовала она, протягивая нам одежду. – Давайте свою одежду сюда, сложу в чемодан.
Я надела бело-синее платье из прекрасного льна – мама когда-то заказала его из Англии. Крупные складки были идеально отглажены. Может быть, лучшей швеей в нашей семье была Лия, но я умела гладить так хорошо, что складками на наших платьях можно было порезаться.
Мы с Лией передали нашу одежду маме и смотрели, как она укладывает вещи в чемодан.
– Надевайте кофты, – указывая на них, велела мама и забарабанила пальцами по столу.
Сердце мое заколотилось, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Я натянула кофту на плечи. Казалось, что кольцо, зашитое в правый подплечник, весит целую тонну…
– Мама, – жалобно сказала я. – Я не могу нести кольцо. Забери его, мамале[2].
Мама на меня не смотрела, лишь еще громче забарабанила по столу.
Я сняла кофту и сразу же уселась за швейную машинку. Распорола подплечник, вытащила кольцо, не говоря ни слова, вышла на двор и направилась к сортиру. Солнце блеснуло на бриллианте, отбрасывая радужные блики. Я открыла дверь и швырнула мамино кольцо со всеми его радугами прямо в выгребную яму. Если маме нельзя сохранить кольцо, то венграм оно не достанется.
Не знаю, откуда у меня взялись силы, но когда вернулась в дом и уселась рядом с мамой, Лией и Ехезкелем, то ощутила странное спокойствие. Мы ждали.
Дверь внезапно распахнулась. Держа ружья наперевес, в комнату вошли два жандарма. Никогда прежде ружье на меня не наставляли. Сейчас же я смотрела в маленькое отверстие в дуле ружья, на злобное лицо жандарма и ощущала какое-то тянущее чувство внизу живота.
– Выходите! Берите свой чемодан!
Мама поднялась, взяла чемодан. Словно во сне, я смотрела, как она тащит его к дверям. Жандармы обошли весь дом, заглянули под кровати и под стол.
– В этой крысиной норе нет ничего хорошего… Надо их обыскать – может, они что-то спрятали, – твердили они. – Живо! Выходите!
Выходя из дома, я споткнулась о порог. Две еврейские семьи, с которыми мы жили в одном дворе, Розенберги и Брахи, уже были на улице. Несколько соседей вышли посмотреть. Одна женщина еще вчера просила у нас яйца, а с детьми другой я сидела целую неделю в качестве няни. Но сейчас, глядя, как жандарм подталкивает меня ружьем, они улыбались. Мне стало безумно стыдно.
– Все сюда! – скомандовал офицер, подталкивая господина Розенберга ружьем, и тот, спотыкаясь, зашагал вперед. – И вы сюда! – приказал офицер нам. – Встать здесь!
Мы подчинились. Когда на тебя наставлено ружье, выбора не остается. Розенберги встали рядом, дети быстро их окружили.
– Слушать внимательно! – громко произнес офицер, который толкнул господина Розенберга. – Мы должны убедиться, что у вас нет никакого оружия. Не проверить было бы глупо, а мы не глупцы. Сейчас мы вас обыщем на предмет оружия.
Он подошел к господину Розенбергу, который широко развел руки, чтобы показать, что они пусты.
– Нет, нет, жалкий, мелкий еврейчик, ты мне не нужен, – заявил офицер. – Я обыщу дам.
Мальчишки, наблюдавшие за происходящим, захохотали. Офицер повернулся к ним.
– Мы должны обыскать этих прекрасных дам, чтобы убедиться, что они ничего не прячут, верно?
– Как пить дать! – крикнул один из мальчишек.
Офицер положил руку на плечо одной из девочек Брах, Лютчи. Девушка задрожала.
– Ну же, детка, – сказал жандарм. – Мы должны убедиться, что у тебя нет оружия.
Он потянул ее в сторону, потом схватил ее сестру, Мириам, и потянул ее туда же. Потом они увели близнецов Розенбергов, Сури и Иди, а потом вернулись за нами с мамой и Лией.
– Вам лучше не иметь ни оружия, ни тем более ружей!
При этих словах наблюдатели громко расхохотались. Спрятать на себе ружье было так же просто, как, например, теленка, и все это прекрасно понимали.
– Вы не можете так поступать! – вскрикнул господин Розенберг.
Офицер резко обернулся.
– Нет? Я не могу? Ну смотри же!
Он развернулся к женщинам.
– Снять одежду, дамы! – Никто не шелохнулся. – Я сказал, немедленно!!!
Соседи сделали шаг вперед. Под их пристальными взглядами я буквально окаменела. Я не могла поверить, что это происходит со мной. Мне казалось, я смотрю на происходящее сквозь грязное стекло. Никогда прежде мне не приходилось ни перед кем раздеваться. Мы с Лией даже друг перед другом не раздевались, хотя всю жизнь жили в одной комнате и спали в одной кровати. Даже в нашей однокомнатной квартире мы всегда инстинктивно понимали, как можно раздеться в приватной обстановке. Все вокруг меня закружилось, как стая ворон. Я слышала птичий грай – смех, крики, детский плач сливались в оглушающий шум, видела круглое дуло ружья ближайшего жандарма. Словно во сне, я начала расстегивать платье. Когда прохладный воздух коснулся кожи, мне показалось, что попала в ледяной колодец. Был слышен смех присутствующих, но думала только о том, что рука моя обнажена. Я запуталась в пуговицах и почувствовала, что сгораю от стыда – платье соскользнуло с тела и упало на землю. Вокруг талии у меня был обмотан фланелевый шарф – я с детства страдала ужасными болями в животе, после которых страшно слабела. Помогал только шарф, который всегда наматывала на талию, прежде чем одеться. Сейчас его пришлось разматывать.
– Быстрее! – крикнул кто-то, и мальчишки принялись хохотать и орать: – Быстрее! Быстрее, еврейка!
– Ты не слышишь? Мы сказали, быстрее! – офицер провел дулом по моему бедру.
Я залилась краской и быстро стянула белье. Меня всю трясло.
– Посмотрите-ка, голые еврейки! Только посмотрите на них!
– Никогда не думал, что мне так повезет! Голые еврейки!
– Посмотрите-ка на них!
Голоса становились все громче. Щеки мои пылали. Воздух холодил кожу. Я смотрела только в землю.
Один жандарм подошел ко мне и принялся ощупывать. Он поднял мне руки, пробежал пальцами по телу и за ушами. Была заметна ухмылка на его лице. К глазам подступили слезы. Подступили, но не пролились.
– На рыжей ничего, – крикнул жандарм. – Ничего опасного!
Он перешел к следующей девушке. Я слышала, как хохочут соседи. Мое тело было выставлено напоказ. Оно больше не мое.
Когда обыск закончился, нам разрешили одеться. Я натянула свое красивое, отглаженное платье – оно было помятым и грязным.
– Марш вперед! Стройся в шеренгу! – приказал толстый жандарм.
– Пошли вон! – со смехом крикнул какой-то человек из толпы, когда мы пошли прочь.
Мы встали за Розенбергами и Брахами и пошли вслед за жандармами. Что-то подсказывало мне, что не нужно идти, не нужно следовать за ними, нужно остаться на месте. Но ноги мои не слушались доводов разума. Я понимала, что выбора у меня нет. Выбора меня лишили вместе с платьем. Теперь все в руках жандармов, которые нас обыскивали.
Нас привели на городскую площадь. Там нас поджидали зеленые повозки из растрескавшегося дерева, запряженные старыми клячами. На площади уже собрали всех евреев – еще больше было зевак. Жандармы загнали наших друзей и соседей в повозки, чемоданы кидали им прямо на головы. Груды тел и чемоданов росли все выше. Зеваки смотрели на нас, словно в цирке. Крики, смех, свист – на площади царил хаос. А потом я заметила, что некоторые плачут. Я видела Эмму Кокиш – щеки у нее пылали, из глаз струились слезы. Муж держал ее под руку.
– Посмотри-ка на этих евреев! Больше они не задаются! – крикнул кто-то в толпе.
Жандармы толкнули нас к повозке.
– Эй, смотрите-ка на того мужика, что сидит на своем чемодане! Барахольщик! Я заставлю его все мне отдать! – раздался чей-то голос.
– Наконец-то евреи научатся делиться! – крикнул кто-то еще.
Раздался взрыв смеха.
Я смотрела, как люди лезут в повозки, стараясь уложить чемоданы под себя и сесть на них.
– Посмотрите только, что они сделали с евреями! – сказала какая-то женщина. Она явно была потрясена, но в голосе ее звучало странное удовлетворение.
Прежде чем сесть в повозку, я оглянулась. Здесь я вместе со всеми жителями нашего города когда-то приветствовала короля. Я видела школу, где училась, танцевала и играла. И никому не было дела до того, что я еврейка. На этой площади прошло все мое детство – здесь я встречалась с друзьями, покупала все, что мне велела мама. Этот город всегда был моим домом, но вдруг в мгновение ока он стал чем-то другим. И я его уже не узнавала.
– Живее! Живее!
Жандарм грубо толкнул меня к ближайшей повозке. Сделав шаг, я вспомнила нечто важное и повернулась к маме:
– Я забыла запереть дверь!
Жандарм рассмеялся мне в лицо. Я почувствовала его дыхание – от него пахло мясом и сигаретами.
– Не волнуйся, детка, – прошипел он. – Тебе больше не придется запирать двери!
Он толкнул маму в повозку, она споткнулась, рухнула. Ехезкель кинул ей чемодан, и она сумела втиснуть его между двумя людьми, которые уже сидели в повозке. Мама упала на чемодан, словно в обмороке, затем на повозку поднялась я, за мной последовал Ехезкель, за ним – Лия.
Лия с отчаянием всматривалась в мамино лицо, чтобы хоть что-то понять.
– Война добралась до нас, – покачала головой мама. – Нас, наверное, отправят на работы. Мы будем работать, а когда война кончится, мы вернемся домой.
Я слушала ее и не понимала ни слова.