Нехама Бирнбаум – Рыжая из Освенцима. Она верила, что сможет выжить, и у нее получилось (страница 4)
Прежде чем я успела ответить, Лия осталась где-то внизу, а я действительно чуть не коснулась потолка!
– О, мой принц! – зэйде обратился к Ехезкелю и принялся его щекотать, а потом поднял его высоко-высоко. Ехезкель громко смеялся.
Все вместе мы сели пить чай. Мама принесла кипящий чайник и чашки. Зэйде сел во главе стола (только сначала заглянул во все шкафы, чтобы убедиться, что у нас достаточно муки, масла и яиц). С длинной седой бородой и синими глазами он напоминал сказочного короля. Короля-волшебника, который пьет жидкое золото из кубка.
– Как прошел день, Хайя Неха? – спросил он у мамы.
– Хорошо, как обычно.
– Сегодня я отвечал перед всем классом, – похвастался Ехезкель.
– Мой талмид хахам[4], – похвалил его зэйде.
– А мы начали разучивать танец для праздника, – сказала я.
– И как?
– Очень хорошо!
– Я всегда знал, что ты будешь отлично танцевать.
Я просияла.
– Лия получила отличные оценки на экзамене по арифметике, – сказала мама. – Она лучшая в своем классе.
Лия покраснела и улыбнулась.
– Моя маленькая, умненькая внучка, – улыбнулся в ответ зэйде. – Я так тобой горжусь. – Он посмотрел на часы. – О, уже поздно. Пойду-ка я домой, к
Я побежала подать ему шляпу.
– Спасибо, солнышко.
Зэйде поцеловал нас всех на прощание, открыл дверь. Мы из окна смотрели, как он идет по улице. Потом мама взялась за свою книгу. Ехезкель уселся читать, как велел ему
– Сегодня моя очередь вытирать, – сказала я.
– У тебя вечно твоя очередь, – нахмурилась Лия, но послушно сложила тарелки в длинное деревянное корыто и принялась их оттирать.
– Неправда, – возмутилась я. – Вчера я мыла посуду, разве ты не помнишь?
– Нет, это было два дня назад, но это неважно.
Я пожала плечами, взяла чистое полотенце и принялась насухо вытирать тарелки и ставить их на полку – точно так, как это всегда делала мама.
И в этом тоже был ритм, ритм дня, переходящего в ночь. День, который начался с ритма барабанов, завершался мягким плеском воды в корыте и легким позвякиванием тарелок, складываемых в стопку. Позади меня шуршали страницы, легонько бурчало в сытых животах, звякали столовые приборы, которые следовало вытереть и сложить в ящик. Все звуки, которые звонко и ярко возникали утром, а потом звучали целый день, теперь стихали, предвещая сладкий сон. Вот чего мне не хватает больше всего: когда музыка меняется, и ничто не остается прежним.
Глава 3
Я поступал, как бы это был друг мой, брат мой;
я ходил скорбный, с поникшею головою,
как бы оплакивающий мать.
А когда я претыкался,
они радовались и собирались;
собирались ругатели против меня, не знаю
за что, поносили и не переставали.
Чехей. Малый кирпичный завод. 10 Мая 1944. Мне 18 лет.
Я сидела на полу повозки и чувствовала, как деревянные доски вибрируют подо мной. Мой мозг словно оледенел. Видела, что происходит вокруг, но так, словно все это происходило с кем-то другим. Мама сидит на полу, а Ехезкель положил голову ей на плечо. Не хочу помнить, как видела маму раздетой. Лица тех, кто с радостью смотрел, как нас грузят в повозки, стоят перед глазами, но я попытаюсь избавиться от этих воспоминаний. У нас были хорошие отношения с соседями. Некоторые из них плакали, но не могла поверить, что другие хохотали. Неужели все это время они только притворялись добрыми? Чем больше я пыталась понять, что происходит, тем сильнее напрягался мой разум. В этих повозках везут всю нашу еврейскую общину, истерзанную и опозоренную. Мы не сделали ничего плохого. Мы платили налоги, ходили в школу, шили платья тем, кто к нам обращался. Наши платья всем нравились.
Вибрация досок подо мной стихла, и лошади остановились. Борт повозки открылся, и перед нами снова появились жандармы.
– Вонючие евреи! – крикнул один из них.
Детям и старикам в дороге нужно было в туалет, но, конечно, никто об этом не позаботился. И им пришлось справлять нужду прямо в повозке – другого выхода не было. Я привыкла к запаху, он стал частью меня. Мне казалось, что мы ехали несколько дней, но я знала, что прошло лишь несколько часов.
– Выходите! Выходите! – крикнул другой жандарм.
Мы поднялись и стали выбираться из повозки. Я спрыгнула на землю и наткнулась на человека, который выходил передо мной. Мы принялись разыскивать свои чемоданы. Жандармы держали нас на мушке. Видела своих друзей, но старалась не встречаться с ними взглядами. Я попыталась оглядеться и понять, куда нас привезли, но лошади и повозки подняли красную пыль, которая так и висела в воздухе. Глаза щипало, подступили слезы, но слез было мало, чтобы смыть эту пыль. Если бы я открыла рот, то наглоталась бы пыли, старалась дышать носом. Вокруг меня толпились люди – некоторые вылезли из наших повозок, но другие уже находились здесь. Наконец, пыль осела, и между плечами людей стало видно, что мы стоим в поле, заваленном кирпичами. А еще я увидела деревянную табличку с надписью «МАЛЫЙ КИРПИЧНЫЙ ЗАВОД. ЧЕХЕЙ». Зачем нас привезли на кирпичный завод?
Впереди шли сотни людей, переносящих кирпичи. У женщин головы были покрыты платками, все мужчины были с бородами. В стороне стояло заводское здание – с одной стороны его нависала бетонная плита. А еще несколько деревянных построек без стен. Через поле проходили железнодорожные пути. Мы находились в долине, а на окружающих ее холмах стояли солдаты. Их ружья были направлены на нас. Мы оказались в самом низком месте на земле. По моей ноге пробежала крыса. Я не шевельнулась, когда мохнатый бок скользнул по моей щиколотке. Небо нахмурилось, стало страшно холодно. Лошадей и повозки куда-то увели. Люди начали переговариваться, пытаясь понять, зачем нас сюда привезли.
– Во время войны хорошо быть подальше от нашего города, – сказал кто-то. – Мы же не хотим оказаться посреди сражения.
– Да, они увозят нас подальше от фронта, – откликнулся кто-то еще. – Здесь собрали людей из всех городов.
– Мы будем заниматься сельскохозяйственными работами, пока все не кончится, – раздался чей-то голос. – Раввин так и сказал.
– Мама, как ты думаешь, зачем нас сюда привезли? – прошептала Лия.
– Идет война, – ответила мама. – Мы поработаем, а потом вернемся домой. Нам просто нужно делать, что скажут.
Солдаты сказали что-то тем, кто стоял впереди, но я не расслышала.
– Вам нужно найти место, где будете спать! – в конце концов расслышала я слова солдата.
Я посмотрела на здание завода и наскоро сколоченные деревянные навесы без стен. Может быть, мы сможем спать там? Но там уже было полно народу. Ночь надвигалась.
– Ищите место, где будете спать, евреи ленивые! – рявкнул другой солдат.
Я видела, как люди делают импровизированные палатки. Они вытаскивали из чемоданов материю и натягивали ее, чтобы спать под навесом. Те, кто к моменту нашего прибытия уже находились на кирпичном заводе, стали делать навесы из собственной одежды. Кому-то удалось найти место под деревянными навесами. Повсюду люди открывали чемоданы, доставали одеяла и одежду и делали навесы.
Мы смотрели, как поле заполняется людьми. Мужчины из каждой семьи строили палатки, а женщины и дети сидели на земле.
– Нам некому сделать палатку, – захныкала Лия.
– Нам никто и не нужен, – отрезала мама.
Ехезкель подтащил наш чемодан поближе к тому месту, где строила палатку другая семья. Мы пошли за ним. Он поставил чемодан, мама поджала губы и открыла его. Она вытащила одеяло и простыню, а я – наши платья. Я удерживала гладкий шелк зубами и связывала платья вместе, чтобы получилось широкое полотно. Лия и Ехезкель нашли длинную палку, отдали ее маме, и она развесила полотно на ней. Ей было трудно удерживать полотно на ветру, и Ехезкель кинулся ей помогать. Лия сняла с волос резинку и закрепила полотно, чтобы ветер его не унес. Наш новый дом.
От треволнений дня я устала. Мне так хотелось оказаться в своей теплой постели, свернуться калачиком под одеялом и заснуть – дома! А потом проснуться и понять, что все это было лишь дурным сном. И тут я услышала громкий голос.
– Вы не можете оставаться здесь, – рявкнул солдат.
– Что?
– Вы не можете оставаться здесь! – Он выдернул палку и швырнул ее в грязь. – Идите отсюда!
– Господин, мы почти закончили, – пробормотала мама. – Я не понимаю, почему мы не можем быстро закончить и приклонить здесь голову…
– Ты не должна ничего понимать, грязная сука! – Солдат схватил маму за воротник. – Как ты смеешь разговаривать со мной, еврейка?! Я сказал, что здесь оставаться нельзя, значит, ты должна бежать прочь, пока я тебя не пристрелил!
Я быстро подхватила полотно с земли, а Ехезкель потянул чемодан к себе.
– Так-то лучше, – почти по-доброму сказал солдат, но внутри у меня все заледенело.
Он сложил руки и с ухмылкой смотрел, как мы тащим свои вещи. Мы быстро зашагали прочь, волоча нашу палатку. Мы видели, как и других прогоняют из их импровизированных домов. Похоже, солдаты получали от этого удовольствие.
– Шагайте! Шагайте! – кричали они повсюду, и напуганные люди разбирали свои навесы.
Глаза мои наполнились слезами.