С первыми лучами солнца, не дожидаясь полновесного рассвета, кто-то из топовчан побежал по мосткам через расселину в Весёлки за тамошним волхвом, Везничем. Тот прибыл без промедления и сразу же приступил к обрядам, поначалу ходя кругами вокруг тлеющего дома. В тот день он так и не вошёл в курящиеся руины избы, лишь очертив их охранным кругом, то ли защищая Топки от тех, кто внутри, то ли для того, чтобы на дьявольский «огонёк», зажжённый безумной мамашей, не наползло ещё нечисти. В тот же день он осмотрел Найду. Девочка была очень бледной, вялой и сплошь покрыта порезами, как новыми, так и поджившими, поверх старых шрамов. Зачем мачеха изрезала падчерицу было пока не ясно, но к его облегчению налёта порчи на малышке не чувствовалось. Видимо зло, вызванное безумицей, прошло стороной, боги отвели бо́льшую беду. Впрочем, охранный амулет в виде заговорённого камешка с письменами ей на шею он всё-таки повесил. Ночь он провёл у родителей погибшего мужчины, забравших к себе девочку, под предлогом помочь, если вдруг покойники ночью в гости пожалуют. Найда к ночи снова стала беспокоиться и пугаться всякой тени, но волхв услал хозяйку дома спать, сказав, что сам присмотрит за девочкой. Женщина, которой после всего произошедшего и гибели сына практически на её глазах тоже не спалось, заметила, что он лишь подрёмывал на лавке, то и дело проверяя приёмыша и вроде как читая над ней то ли молитвы, то ли заговоры. Ей это показалось подозрительным – стал бы он это делать, если порча и в самом деле прошла стороной? Впрочем, поутру, когда она проснулась, волхва уже и след простыл, а приёмная внучка сладко спала, словно и не было ничего.
Везнич тем временем уже собрал по деревне мужиков – телом и духом покрепче – и вместе с ними разбирал завалы. Мужчину нашли первым – несмотря на то, что изба горела всю ночь, он обгорел несильно, словно огонь обходил его стороной. Второй нашли его жену – её тело, напротив, было сожжено до костей, руки были вытянуты над головой, рот перекручен и раззявлен огнём, будто в беззвучном крике. От одного взгляда на неё пробирало до печёнок: вот вроде бы и мертва бесповоротно, но кажется, что чуть отвернёшься – и бросится на тебя смердящее горелой плотью умертвие. Жутчее всего стало, когда посреди обломков сгоревших брёвен обнаружили детский скелет. Но не двухлетнего ребёнка, каким должна была быть к тому времени собственная дочка погибшей семьи и коим казался потусторонний детский силуэт, явившийся селянам позапрошлой ночью, а младенца четырёх месяцев отроду. Помимо этого, в красном углу волхв сам расчистил место обряда и тоже нашёл многое, что ему совершенно не понравилось. До сих пор он надеялся, что перепуганному топовчанину, прибежавшему за ним предыдущим утром что-то могло и почудиться. Увиденный селянами ребёнок мог быть и всего лишь мороком, возникшим при обряде – подобное огонь уничтожил бы без следа. Но с каждой новой находкой он всё больше склонялся к мысли, что на зов безумной женщины откликнулась не обычная нечисть, а нечто гораздо хуже.
После обнаружения младенческого скелета, Везнич потребовал отвести его на погост. В Топках, как и в обеих деревнях по другую сторону расселины, покойников сжигали. Если в Чернополье в целом обряды разнились от местности к местности, то у живущих рядом с затемнённой вереей выбора не было – покойников обязательно нужно было сжечь, чтобы они потом точно не заявились обратно. Впрочем, и до затемнения вереи покойников тоже предпочитали предавать огню. В те стародавние времена небольшие урны с прахом ставили вдоль дорог ведущих в сторону заката солнца – сначала ставился небольшой столбик, на него домик, а в него урна. Однако когда на зов тёмной вереи поползла нечисть, то быстро выяснилось, что подобные столбики её привлекают не хуже свежей крови. Поэтому стали устраивать погост – за пределами деревни и обнесённый частоколом. Каждый род обустраивал свою погребальную землянку, зачастую укрепляя её небольшим срубом, посреди ставился охранный идол, а урны с прахом умерших располагались вдоль стен, над входом же обыкновенно подвешивали пучок духогона.
Погост встретил их мрачной тишиной, но ничего необычного на нём не наблюдалось. Разве что во взгляде идола Баас, возвышавшегося посередине, волхву почудилась издёвка, да на дорожках виднелись отчётливые отпечатки волчьих лап и на некоторых погостных столбиках угадывались следы когтей. Чем волкам мог приглянуться погост без каких-либо тел, тем более свежих, было решительно не понятно. Погребальная землянка семьи рода мужа безумицы тоже на первый взгляд ничем таким не выделялась, но Везнич сразу почувствовал неладное – неуловимо, едва осязаемо, как шелест листвы. Подойдя поближе, он обнаружил, что над дверью не было пучка духогона. Само по себе это ещё ничего не значило, его могли плохо прикрепить, или верёвка отсырела, но ему всё равно стало не по себе. Помолясь богам, волхв осторожно открыл дверь: никаких признаков, что сюда зачем-либо заходили, кроме как оставить очередное подношение у идола, не было. Продолжая шептать молитвы-заклинания, он осторожно взял детскую урну и вынес её на дневной свет. С величайшими предосторожностями открыл её, вытряхнул пепел на постеленную на землю чистую холстину, да так и застыл истуканом. Кто-то из его сопровождающих ахнул от ужаса: из серой кучки пепла нахально скалился обугленный кошачий череп.
Везнич некоторое время потрясённо смотрел на обманку – как убитой горем женщине не только в голову пришло, но и удалось, подменить тельце младенца несчастным животным ещё до сожжения? На пропажу кошки тогда, конечно же, внимания не обратили, а сейчас об этом уже и вовсе никто не вспомнит. Вокруг лес, хищники да нечисть, вышла за околицу – и поминай, как звали. Волхв нахмурился и осторожно завернул прах в холстину. Возможно, если бы он присутствовал на похоронах, то заметил бы подмену. Однако обезумевшая от горя мать в смерти девочки винила почему-то его и реагировала на его присутствие очень болезненно, даже пару раз пыталась наброситься. Одержимости духами или иными сущностями он в ней не почувствовал, погребальные же обряды селяне столетиями проводили без участия служителей богов, так что со спокойной душой отправился восвояси. А родственники, видно, не уследили. И всё же странно всё это – кошку она ещё могла подложить вместо младенца, поскольку трупы сжигались запелёнутыми в холстины, но как никто не заметил кошачьего черепа среди пепла ещё тогда? Впрочем, теперь гадать об этом было бессмысленно, муж её погиб, а если кто ещё и заметил – не признается. Кому охота, чтобы и его заодно обвинили в произошедшем?
Холстину с прахом несчастной кошки Везнич положил обратно в погребальную избу, вместе с урной. Для начала нужно было выяснить как можно больше о произошедшем, а до тех пор жителя «деревни мёртвых» не следовало приносить обратно в «деревню живых», дабы не увязалось за ним чего. Над входом волхв начертил охранную руну, на всякий случай – вдруг духогон пропал не просто так.
В деревне их ожидало ещё одно неприятное известие. Мужики, оставленные дальше разбирать завалы, толпились рядом со сгоревшей избой, хотя работы было ещё невпроворот. Когда Везнич поинтересовался, а в чём, собственно, дело, кто-из них мрачно указал на расчищенный вход в подпол. Только сейчас он заметил, что все они несколько спали с лица. Волхв взял предложенную ему лучину и осторожно спустился по неровным ступенькам. Подпол остался нетронут огнём, но даже в полумраке чувствовался отчётливый налёт тлена на всём. Погрызенные крысами лари, из которых проглядывали полусгнившие продукты и спутанные нити паучьего шёлка. Рассыпанная по земляному полу крупа, вперемешку с мышиным помётом. Погрызенный ими же окорок, видимо, принесённый кем-то из родичей, но не подвешенный для хранения, а попросту брошенный в угол. Над всем этим витал сладковатый запах разложения, смешанный с одуряющим ароматом душистых трав. Волхв нагнувшись прошёл вглубь и наконец понял, что так напугало деревенских. В углу, спрятанная за ларями, стояла люлька. И, судя по грязным разводам на тряпье, лежавшем в ней, там до недавних пор лежал мёртвый младенец. Его внимание привлекли письмена, начертанные по внутренней стороне люльки, он подошёл поближе, присмотрелся и почувствовал, как его накрывает липкая удушливая волна ужаса. Он наконец окончательно понял, что здесь произошло. Везнич поспешно вылез обратно наружу и в мрачной задумчивости остановился чуть поодаль от сгоревшего дома. В ярком дневном свете, сменившем полумрак подпола, животный ужас чуть отступил, но он как никто понимал, что после произошедшего, простое сожжение избы могло и не помочь.
В этот день он снова запер избу за охранным кругом, больше уже не будучи уверенным, что жалкие потуги смертного, пусть даже служителя богов, окажутся достаточными. Разослав мужиков по домам, он долго и обстоятельно беседовал с обеими семьями, выясняя самые мельчайшие и незначительные на первый взгляд подробности. По их словам выходило, что поначалу женщина действительно просто слегка тронулась рассудком от горя. После родов её и так постоянно мучили какие-то страхи, она излишне – по деревенским меркам – тряслась над дочерью, и всё равно не уберегла. С потерей мать смириться не смогла, винила во всём произошедшем всех родственников поочерёдно за то, что слишком долго не воспринимали болезнь ребенка всерьёз, ссылаясь на её излишнюю мнительность. Именно горе и сподвигло её подложить убитую кошку вместо запелёнутого тельца младенца. Когда ей принесли Найду, она немного оправилась и, видимо, на время перестала возиться со своим мёртвым младенцем, переключившись на приёмного. Расстаться с ним, впрочем, не пожелала и, вместо того, чтобы совершить полагающиеся обряды и закрыть мёртвым дорогу в мир живых, попросту закопала его в углу подпола, оставив дверь в потусторонний мир широко открытой. И в эту дверь не замедлили зайти. А для зашедшего несчастная мать, по-прежнему мучившаяся чувством вины, стала лёгкой добычей.
