Неда Гиал – Оборотни Сирхаалана. Дамхан (страница 12)

Пропавших девиц нашли только через день, версты на три глубже в лес. Если до этого еще оставалась надежда, что на них напали всё-таки не волкодлаки, то представшая глазам искавших картина не оставляла ни малейших сомнений. Зверье просто бы разодрало и полакомилось, а эти ещё и поглумились. Особенно почему-то досталось Глаше. Тело, выеденное почти полностью, валялось под кустом, а вот голова венчала небольшое деревце. Слегка погрызенные руки и ноги были нанизаны на ветви того же дерева, так что казалось, будто девушка в зелёном платье приветственно распахнула руки. Чуть пониже головы кровавыми бусами были навертаны кишки, то ли её собственные, то ли подружек. Можно было подумать, что оборотни слышали и поняли её болтовню про скорую свадьбу и поиздевались над этим. Словно подтверждением этому, сестра и подружка лежали по обе стороны, с выеденными животами и грудными клетками, раскрывшимися жуткими бутонами. Младшая дочь скорняка свадебным букетом держала в руках собственную голову, а дочь бондаря – мёртвую ворону. Ошмётки плоти, погрызенные рёбра и остатки внутренностей валялись повсюду, словно волкодлаки в кровавом хмелю носились с ними по всей поляне.

Бондарь потрясённо уставился на эту жуткую картину не в силах отвести взгляд, кто-то более впечатлительный опорожнял желудок в ближайших кустах. Находить задранных зверьем односельчан было не впервой, но это кровавое безумие переходило все мыслимые границы. Бондарь зло сжал кулаки – а все потому, что чертов староста не смог договориться с аранеем! Он обернулся и обменялся долгим взглядом с бывшим дядькой Найды, с не меньшим ужасом глядевшим на непотребство на поляне. Тот посмурнел и отвел взгляд. Оба поняли друг друга без слов: раз это были волкодлаки, то и его дочь может оборотиться. А значит…

Тела привезли в деревню только к вечеру, старались собрать всё до последнего и разделить где чьи внутренности. А ну как перепутаешь и покойницы не успокоятся! На главной площади погоста уже начали складывать крады, ведь и так было ясно, что после двух ночей в лесу с волкодлаками живым не вернется никто. Останки разобрали по домам – омыть, сколько возможно, переложить духогоном, оплакать, как полагается, и подготовить к погребению. Найде пришлось снова затихариться в подполе. Как ни тяжелы и неприятны были эти хлопоты, но позволить проклятому приемышу прикоснуться к останкам дочерей жена скорняка не могла. А ну как откроет дверь на ту сторону, вроде её безумной мамаши, да всех за собой утащит? От горя у женщины начал мутиться рассудок, она уже и сама начала верить побасенкам, которые она рассказывала Найде, что они её взяли уже после того, как её мать съехала с глузду, да к тому же начала путаться, что та мать не была приёмной. Вместе с дочерьми она омывала разрозненные останки студёной колодезной водой, то и дело пускаясь в пространные стенания на тему Глашиной свадьбы, которой теперь уже не суждено было сбыться. Со стороны могло показаться, что её заботило только выгодное замужество дочери, и отчасти так и было. Но за купеческого сына можно ещё было выдать Марью, старшую из оставшихся дочерей, если тот не передумает. А Глаша действительно была её любимицей – первая дочь, выстраданная в муках, выхоженная несмотря на первоначальную худобу и хворобу. Жена скорняка не понаслышке знала каково это, трястись по ночам над младенцем, боясь что вездесущая Баас однажды проведёт костлявой рукой над люлькой и заберёт его к себе. Когда это произошло с соседкой, её вновь накрыло кошмарами о тех днях. Впрочем, подсунуть безутешной и слегка тронувшейся умом матери постылого приёмыша ей это не помешало.

Сама Найда была радёшенька «отлынивать» от этой повинности. Скорби или жалости к сестрицам она не испытывала, скорее облегчение – меньше будет кому её шпынять… хотя мачеха небось с лихвой восполнит. К тому же прикасаться к останкам сестриц ей и самой было боязно, а ну как младшенькая вдруг обернется – она-то почти целая – и задерет? Или Глашка оборотится умертвием каким, и пойдет гоняться, простирая отгрызенные руки? Найда зябко поежилась. К тому же, после того, как тела дочерей принесли из леса, мачеха смотрела совсем уж волком, девушка начала бояться, что та её попросту ненароком прибьёт. Так что лучше уж было сидеть в тёмном погребе, с кошками.

В доме её бывшей приёмной семьи тем временем разыгрывалась своя трагедия. Отец семейства мрачно натачивал топор по-острее – по поверьям возможному оборотню или упырю обязательно нужно было отрубить голову, чтобы не обратился уже мертвец; жене же он наказал принести верёвку покрепче. Та вместо этого валялась у него в ногах, умоляя пощадить дочь, сделать ей амулет из духогона, отвести к волхву, сделать что-нибудь! Только не убивать! Мужчине и самому было погано на душе от одной мысли, что ему предстояло сделать, но деваться было некуда. К волхву надо было вести сразу же, как её нашли. Теперь-то что рыпаться? Не ровен час оборотится – и их загубит, да по деревне пройдёт за кровавой жатвой. А ежели по обращению ещё и своих позовёт… Да и духогон тут не подспорье. Он безотказно действовал против нечисти вроде упырей да всякой погани болотной, а волкодлаки были каким-то особо мерзким племенем – на кого-то из них он действительно действовал, а другим же было как мертвяку припарка, разве что чихнут пару раз да, куражась, разбросают амулеты «против себя».

Доточив, наконец, топор и убедив себя, что оттягивать неизбежное нет смысла, мужик отпихнул цеплявшуюся за него жену, вышел из дома, подперев дверь поленом, чтобы за ним не увязалась, и с тяжёлым сердцем отправился к внешней двери в подпол, в котором была заперта дочь. На пороге он ещё чуть помедлил, собираясь с духом, зажёг лучину и спустился вниз. Девушка забилась в дальний угол и отчаянным взглядом смотрела на отца. Молить о пощаде она даже не пыталась, поняв по выражению его лица, что бесполезно.

– Прости, Воянка, – срывающимся голосом сказал тот, – но ты и сама всё понимаешь… Иди сюда, – добавил он, в руке показалась верёвка.

Девушка не возражала, но и из угла не шла.

– Иди сюда, кому говорю! – уже раздражаясь, повторил мужчина.

Вот же ж дурные бабы, что мать, что дочь. Понятно же, что иначе никак, зачем морочиться? Можно подумать, ему охота это делать! Перехватив веревку покрепче, он медленно направился к ней, рассчитывая её сначала связать потуже и уже потом рубить голову. Дочь продолжала наблюдать за ним отчаянным взглядом, всё больше вжимаясь в спасительный угол, словно надеясь раствориться в нём. Когда отец подошёл совсем близко, она вдруг подскочила, с размаху одела ему на голову бочонок с засоленым папоротником, который успела раскупорить за время сидения в подполе, потом толкнула с какой-то нечеловеческой силой, по крайней мере, так ему со страху померещилось, бросилась к выходу и стремительно взлетела по лесенке. Мужик отшатнулся и налетел на короба́, лучина выпала из его рук и с лёгким шипением погасла, бочонок лопнул и опал деревянными лепестками, по лицу и плечам стекал рассол и сползали кружочки папоротника. Кое-как протерев глаза и стряхнув с себя соленья, он поднялся на ноги, нашарил в темноте выпавший из-за пазухи топор и бросился вслед за дочерью. К тому времени, как он вылез из подпола, та была уже далеко – Вояна стремглав неслась по улице, ведущей к воротам, и уже терялась в наступающих сумерках. Остановить её было некому, остальные топовчане разошлись по домам. Правда, ворота, по-хорошему, должны были сторожить, но в эту ночь дураков не нашлось. Мужик поразмыслил, потёр грудь, чуть нывшую от «нечеловеческого» тычка, может, ну её? Если дочь уже начала обращаться, то что он ей сделает? А вот она его сожрёт и не поморщится! Вот только ворота ей по-любому придётся открыть, а значит ночью может пожаловать и что похуже. Недовольно кряхтя, мужик отёр лицо от рассола подолом рубашки и нехотя направился к воротам. Правда, по малодушию, не спешил, чтобы уж точно не застать дочурку у ворот – его собственные внутренности ему пока что ой как дороги! У самых ворот он всё-таки наподдал ходу, удостоверившись, что Вояна уже успела сбежать, а так же внезапно осознав, что сумерки уже почти перетекли в ночную темноту и «что похуже» может решить пожаловать в любой момент. Заперев ворота, он воровато оглянулся – деревня по-прежнему казалась вымершей, а значит никто произошедшего не заметил – и быстрым шагом направился обратно к своему дому.

Дочь его, впрочем, всё еще была у ворот, лишь отбежала чуть в сторону и притаилась в тени деревенского частокола. Бежать в лес ей совершенно не улыбалось – никаких признаков приближающегося обращения она не чувствовала, а значит волкодлаки её попросту порвут. В деревню теперь тоже путь заказан – с тем, что не смог сделать её отец, мигом справится толпа разъяренных мужиков, да и баб, пожалуй. Вояна вдруг вспомнила, что по ту сторону расселины находились две деревни, и в одной из них жил волхв. Наверняка же он сможет помочь! Молодое здоровое тело отчаянно не желало верить в то, что может быть обречено. Вот только как же ей туда добраться? И до деревни, и до волхва… Ведь если по ту сторону расселины прознают, зачем она его ищет, небось тоже колья наточат, да облаву устроят! Да и через расселину идти боязно, и на той стороне – куда она ночью пойдет? Вдруг в тех лесах тоже волкодлаки шастают? Да и без них, мало ли в ночном лесу желающих человечинкой полакомиться!