Назар Корчинский – Нейроиндекс 62 (страница 2)

— Смотри, — сказал он вместо приветствия. — Чувак станцевал под гимн Системы. Три миллиона просмотров. Теперь у него Premium-статус и дофамин с клубничным вкусом. Веришь?

Алекс глянул на экран. Парень в яркой футболке с логотипом «Система — мой бро» выделывал движения, которые, видимо, считались танцем.

— Это «Stream»?

— Он самый. Короткие видео, которые система генерирует лично для тебя. — Дэн пролистнул дальше. — О, смотри. Социальная реклама: «Твои слова имеют значение. Твои мысли — тоже. Система слышит всё. #ThinkBeforeYouSpeak». И мелким шрифтом: «Audio Cleanse™ активен. Нецензурная лексика будет заменена на [ОДОБРИТЕЛЬНЫЙ СИГНАЛ]».

— То есть даже выругаться нельзя?

— Можно. Но система запикивает. И вычитает дофамин. Три мата — минус день Freedom Boost. Пять — внеплановая консультация. Десять — и ты уже в очереди на коррекцию. — Дэн усмехнулся. — Свобода слова, мать её. То есть… свобода слова, [ОДОБРИТЕЛЬНЫЙ СИГНАЛ].

Реклама в капсуле переключилась. Женский голос, синтезированный:

«Stream — платформа, где ты можешь быть собой. В рамках, одобренных Системой. Потому что свобода — это ответственность. #BeYourself #SystemApproved».

— «Будь собой», — повторил Алекс. — Если ты, конечно, влезаешь в рамки.

Алекс хотел добавить что-то ещё, но Дэн вдруг замер. Лицо изменилось. Он повернул экран к Алексу.

— Смотри. Обрывок стрима Ликвидатора. Кто-то успел записать, пока не заблокировали.

На экране мелькнуло лицо — мужское, небритое, с воспалёнными глазами. Он говорил быстро, захлёбываясь, словно боялся, что его оборвут в любой момент — и не зря. «…система не злая… ей плевать… ей просто всё равно, понимаете? Ей всё равно…» — и видео оборвалось. Поверх него уже висело системное сообщение: «Контент заблокирован. Причина: потенциально вредоносная информация. Ваш аккаунт отмечен. Хорошего дня».

— Теперь мой аккаунт отмечен, — сказал Дэн. — Зато я успел посмотреть.

— И что он говорил?

— Что нашёл какой-то фильм. Старый. Девяностых годов. Что в этом фильме — ключ.

— Ключ к чему?

— Не успел сказать. Заблокировали.

Капсула скользила над мостом. Внизу текла Миссисипи. На экране в салоне мелькнула реклама: «Memory Cleanse™ — удали токсичные воспоминания. Прошлое мешает твоему счастью. #CleanSlate #SystemCares». Алекс смотрел на неё и думал: «Они предлагают стереть память. Как с мамой. Как со всеми».

— Отец вчера опять смотрел в стену, — сказал Дэн. — Сидел на кухне, не двигался. Я спросил, что случилось. Он сказал: «Я помогаю делать мир лучше». И засмеялся.

— Он строил протоколы синхронизации, да?

— Двадцать лет. Говорил, что это освободит людей от страданий. — Дэн отложил телефон. — У меня был брат. Старший. Ушёл три года назад. Сказал, что не может больше. Может, в «Колодце». Может, мёртв. Я храню его куртку. Она уже не пахнет им. Раньше пахла — дешёвым дезодорантом и сигаретами. А теперь просто куртка.

— Почему не выбросишь?

— Потому что тогда он исчезнет совсем.

Капсула замедлила ход. За окном проплыла остановка «Мариньи — школа Рузвельт». Они вышли на платформу и спустились на улицу. Школа стояла через дорогу — стеклянное здание, которое в утреннем свете казалось почти красивым. Почти.

В холле было тихо. Ученики сидели, уткнувшись в интерфейсы. Никто не разговаривал вслух. По школьной сети передали объявление — женский голос, синтезированный, приятный: «Граждане, напоминаем, что синхронизация приёма пищи повышает эффективность усвоения питательных веществ на три процента. Пожалуйста, соблюдайте ритм. И помните: улыбка повышает ваш социальный рейтинг на 0.7 пункта. Улыбайтесь чаще. Система заботится о вас». И все, кроме Алекса и Дэна, начали жевать в такт. Мерный, ритмичный звук — как метроном. Как сердцебиение системы.

В коридоре, у кабинета биологии, Алекс услышал, как интерфейс какого-то ученика издал резкий писк.

«Зафиксирована недопустимая лексика, — произнёс синтезированный голос. — Ваш дофаминовый баланс уменьшен на две единицы. Рекомендуется соблюдать речевой этикет. Повторное нарушение будет зафиксировано как отклонение».

Ученик — старшеклассник, которого Алекс видел раньше, но не знал по имени, — стоял, сжимая кулаки. Его лицо было красным. Он только что врезался плечом в угол стены и, видимо, выругался. Система его наказала. Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё — и осёкся. Перед ним уже стоял дежурный по коридору. Молча. С планшетом. Ждал.

— Я просто ударился, — сказал ученик.

— Система зафиксировала нарушение, — ответил дежурный. Он не двинулся с места. Смотрел на ученика и ждал — Алекс заметил, как уголок его губ чуть дёрнулся. Он знал, что ученик не сдержится. — Пройдёмте.

— Да пошёл ты, — выдохнул ученик. Дежурный пометил что-то в планшете — второе нарушение за десять секунд. Теперь уже не просто беседа с психологом. Коррекция.

Ученика увели. Алекс прошёл мимо и подумал: «Свобода слова. Только слова не те». Он проводил взглядом ученика, которого уводили по коридору. Тот не обернулся. Дежурный шагал за ним — молча, с планшетом на изготовку. Алекс постоял секунду в тишине. Потом пошёл дальше.

Перед уроком он зашёл в библиотеку — старую, пыльную, которой почти никто не пользовался. Терминал в дальнем углу, за стеллажами, был списан системой ещё в прошлом году, но сеть всё ещё работала — дыра в протоколах, которую Алекс обнаружил случайно. Он сел. Открыл даркнет-форум. Листал сообщения — обычный шум: теория заговора, слухи о «Колодце», обрывки кода. И одно новое: Ликвидатор объявлял стрим на среду. Алекс сохранил координаты в закрытый файл. Это было рискованно — система фиксировала каждый вход в даркнет как отклонение. Но он уже перестал считать.

На большой перемене они сидели в столовой за дальним столом. Дэн ел сэндвич. Алекс крутил в руках яблоко. Зелёное. У окна, за отдельным столом, сидела Лив. Она не ела. Её пальцы двигались по столешнице — она чертила что-то невидимое, как будто рисовала карту. Реки. Дороги. Квадраты кварталов. Алекс заметил синяки на её запястье — не побои, следы от собственных пальцев. Она сжимала руку так сильно, что оставались отметины.

— Это Лив, — сказал Дэн. — Её отца два года назад отправили на коррекцию. С тех пор она сама не своя.

— Я её видел в классе.

— Она ни с кем не говорит. Вообще. Только рисует эти свои карты. На бумаге, на столах, на всём подряд. Как будто пытается запомнить то, что стирают.

В этот момент Лив подняла глаза. На секунду — не больше — встретилась взглядом с Алексом. Никакого кивка. Никакой улыбки. Просто два человека, которые на секунду увидели друг друга. Потом она опустила глаза и продолжила чертить. Алекс заметил, что её маршрут упирается в край стола — как будто дорога обрывалась в никуда.

— Странная, — сказал Дэн.

Алекс ничего не ответил. Он встал. Подошёл к столу Лив. Она не подняла головы. Он достал из кармана ручку — обычную, пластиковую — и положил перед ней. Лив замерла. Посмотрела на ручку. На него.

— Рисуй дальше, — сказал он. — Дорога не должна обрываться.

Она ничего не ответила. Но ручку взяла. И, когда он уже отходил, сказала — тихо, почти неслышно:

— Мой отец коллекционировал карты. Бумажные. Со всего мира. Он говорил, что карты — это способ путешествовать, не выходя из дома. После коррекции он их выбросил. Все. Сказал, что это мусор.

Алекс обернулся. Она не смотрела на него. Она смотрела на ручку.

— Я запомню, — сказал он. — Про карты.

Она кивнула. И продолжила рисовать.

Алекс вернулся за свой стол. Дэн что-то говорил про сэндвич, но он не слышал.

Урок истории вёл мистер Донован — пожилой, с глубокими тенями под глазами. Он включил голограмму: Вторая гражданская война, победа федеральных сил, восстановление Конституции. Красиво. Патриотично. И с высокой долей вероятности — лживо.

Алекс нашёл старые архивы полгода назад. Данные могли быть сфабрикованы. Но интуиция подсказывала: официальная версия — это пропаганда. Не потому что он был бунтарём. А потому что любая официальная версия — это пропаганда. Так устроен мир.

Он не поднял руку.

Он просто встал.

— Мистер Молт? — Учитель обернулся. — У вас вопрос?

— Нет, — сказал Алекс. — У меня ответ. Все учебники утверждены Министерством образования. Министерство подчиняется системе. Система заинтересована в том, чтобы история выглядела так, как ей выгодно. Значит, независимой экспертизы не существует. Я прав?

В классе повисла тишина. Дэн замер с открытым ртом. Лив подняла голову. Мистер Донован смотрел на Алекса — и в его глазах было что-то, чего Алекс не ожидал. Не гнев. Не страх. Узнавание. Как будто он видел перед собой не ученика, а себя самого — двадцать лет назад, молодого, злого, ещё не сломанного.

— Садитесь, мистер Молт, — сказал он тихо. — И задержитесь после урока.

Алекс сел. Сердце колотилось где-то в горле. Он не планировал этого. Оно вырвалось само. И теперь он не знал, о чём жалеет больше — о том, что сказал, или о том, что не сказал этого раньше.

После урока мистер Донован не стал читать ему лекцию. Он просто сидел за столом, машинально касаясь ручки нижнего ящика — касался и отдёргивал руку, как будто не решался открыть.

— В нижнем ящике моего стола лежат архивы, — сказал он. — Настоящие. Я не открывал их пятнадцать лет. Если хотите — можете взглянуть. Но предупреждаю: после этого вы не сможете притворяться, что верите.