Назар Корчинский – Нейроиндекс 62 (страница 1)
Назар Корчинский
Нейроиндекс 62
Глава 1
Алексу снилось, что он тонет. В чём-то густом и беспросветном, что не было ни водой, ни воздухом, ни пустотой. Оно сжимало грудную клетку и не давало вдохнуть, сколько бы он ни пытался. Лёгкие горели. В висках стучало. Он тянул руки вверх, к поверхности, которой не было. Пальцы сжимали только тьму. И где-то на границе слышимости женский голос произносил одно и то же, снова и снова: «Ты ещё не закончил. Ты ещё не закончил. Ты ещё не…»
А потом — на секунду, на долю секунды — тьма расступилась. Он увидел берег. Дерево. И женскую фигуру. Она стояла неподвижно и смотрела на него. В её руке что-то блеснуло — маленький серебряный кулон на цепочке. Он не мог разглядеть лица. Но знал: она его ждёт. Ждала всегда.
Тьма сомкнулась.
Он открыл глаза в 6:47. На четыре минуты раньше будильника.
Сердце колотилось. Простыня прилипла к спине. Кондиционер работал на минимальной мощности — система экономила энергию в утренние часы. Алекс лежал и дышал — просто дышал, втягивая воздух носом, выдыхая ртом. Он не думал о том, что это счастье — дышать. Он думал о том, что сны стали слишком реальными. Что голос, который он слышит каждую ночь, звучит как голос человека, которого он знал. Которого потерял. Которого не может вспомнить.
Интерфейс мигнул зелёным. «Freedom Boost™ — начни день правильно. Система заботится о тебе». На тумбочке лежала капсула — стандартная утренняя доза. Алекс проглотил её, не запивая, — и тёплая волна растеклась по телу. Но сегодня она была слабее. Чуть-чуть. Как будто система снизила дозу. Или как будто его тело училось сопротивляться. Он не придал этому значения. Пока.
— Спасибо, господин надзиратель, — пробормотал он. — Покорнейше благодарю. Свобода в тюбике. И с каждым днём всё более разбавленная.
Он сел на кровати и посмотрел в окно. Миссисипи текла как всегда — коричневая от майских дождей, широкая, сонная. На том берегу небоскрёбы переливались голографической рекламой. Билборд над даунтауном транслировал слоган: «КОРРЕКЦИЯ — ЭТО ЗАБОТА. ЗАПИШИСЬ СЕГОДНЯ. #NewYou #SystemLovesYou». На набережной, прямо под билбордом, уже выстроилась очередь в клинику. Человек двадцать. Стояли добровольно. Улыбались. Ждали, когда их пропустят внутрь, чтобы выйти оттуда пустыми и счастливыми. Алекс смотрел на них каждое утро. И каждое утро очередь становилась длиннее.
Магнолии во дворе уже отцвели — белые лепестки усеяли тротуар, как конфетти после праздника, который кончился. Капсулы скользили по магнитным рельсам над водой — белые, с синей полосой. Он смотрел на этот вид каждое утро шестнадцать лет и до сих пор не решил: красиво это или тошнотворно. Может, и то и другое сразу. Может, это вообще не важно.
Он не пошёл на кухню сразу. Вместо этого он сел за стол, выдвинул нижний ящик — тот, где лежали не учебники, не планшет, а настоящая бумага, — и достал альбом.
Это был даже не альбом, а стопка листов, скреплённых старым зажимом для бумаг. Потрёпанная, с загнутыми углами, пахнущая графитом и временем. Бумагу он брал из старых запасов матери — система не отслеживала то, что было куплено до её исчезновения. Карандаши приносил Дэн — с блошиного рынка, где не было интерфейсов. Он открыл альбом на последней заполненной странице и взял карандаш. Карандаш был коротким, заточенным с одного края почти до дерева — Алекс точил его старым ножом, потому что электрическая точилка, подключённая к системе, фиксировала каждое использование. Ещё одно отклонение. Он давно перестал их считать.
Он рисовал.
Персонаж, которого он создал два года назад — когда мать окончательно перестала ему сниться, — стоял на краю крыши и смотрел на город. Алекс называл его Электриком. Под плащом и маской нельзя было разглядеть ни лица, ни фигуры — только холодное синее свечение там, где должны быть глаза.
Электрик смотрел на стимпанк-город с высоты. Мощёные улицы, газовые фонари, дирижабль над острыми башнями. Где-то вдали — силуэт Эйфелевой башни, увитой лесами и трубами. И рядом с ней — странное здание, не вписывающееся в архитектуру: башня с циферблатом, на котором вместо цифр были символы. Алекс не знал, откуда она взялась. Рука сама вывела контур. Он посмотрел на рисунок и вдруг подумал: «Я уже видел это. Во сне. Или не во сне». Он хотел стереть башню, но не стал. Пусть будет.
Алекс не знал, откуда брался этот мир. Он просто рисовал — и мир проступал сквозь бумагу, как будто уже существовал где-то и ждал, когда его увидят. Длинный тёмный плащ. Капюшон. Из-под него — холодное синее свечение. В руках — два электрических хлыста, потрескивающих синими разрядами. Рядом парил латунный байк без колёс, опираясь на светящиеся кристаллы.
Алекс никому не показывал эти рисунки, кроме Дэна. Система могла забрать мать, загружать дофамин, следить за каждым шагом — но она не могла забрать Электрика. Он жил на бумаге. А бумага не подключена к сети.
Сегодня он рисовал новую панель. Электрик стоял на берегу реки — широкой, тёмной, похожей на Миссисипи. На том берегу была фигура — женская, с кулоном на цепочке. Алекс не планировал этого — рука сама вывела контур. Он остановился и вдруг понял: он нарисовал свой сон. Тот самый берег. Ту самую женщину. Даже кулон на цепочке — он прорисовал его тщательно, хотя во сне даже не разглядел.
«Совпадение», — подумал он. Или не совпадение. Он закрыл альбом и убрал в ящик.
Потом оделся и пошёл на кухню.
Тётя Андреа сидела за столом. Перед ней лежал табельный «Хеклер-Кох» — разобранный, с биометрическим предохранителем. Она чистила его каждое утро. Не потому, что он нуждался в чистке — оружие было новым. Просто ритуал. Как молитва. Алекс иногда думал: о чём она молится? Чтобы он не задавал вопросов? Чтобы система не заметила его отклонений? Чтобы мать, где бы она ни была, простила её?
Патроны лежали ровным рядом. Восемь штук. Она пересчитывала их каждое утро.
— Доброе. Яблоки на столе.
— Доброе.
Он сел. Взял яблоко. Зелёное, с лёгким восковым блеском на боку. Андреа не поднимала глаз.
— Ты рано.
— Кошмары.
Она кивнула. Молча протёрла затвор ветошью. Потом сказала — не ему, а как будто в стол:
— Вчера взяли парня. Семнадцать лет. Взломал школьный сервер, разослал цитаты. Мы звали его Маркус Аврелий. Знаешь, что он сказал на допросе?
— Что?
— «Я просто хотел, чтобы люди думали». — Она вставила затвор на место. — Теперь он в клинике на коррекции. Через три дня выйдет.
Алекс откусил яблоко. Медленно прожевал. Он не спросил: «Ты его допрашивала?» Он не спросил: «Ты веришь, что он заслужил коррекцию?» Он спросил другое:
— Ты когда-нибудь думала, что система ошибается?
Андреа подняла глаза. Долго смотрела на него. Потом взяла восьмой патрон — последний в ряду — и поднесла его к свету. На латунной гильзе, у самого капсюля, виднелась крошечная зазубрина — след от старой, давно заклинившей винтовки. Словно шрам. Она провела по нему пальцем — медленно, как будто вспоминала что-то очень давнее. Потом положила патрон отдельно от остальных.
— Система не ошибается. Система фиксирует. Выводы делают люди. А люди… — Она убрала пистолет в кобуру. Её взгляд на секунду задержался на фотографии, приклеенной к холодильнику, — старая, выцветшая, с загнутым уголком. Три фигуры на фоне реки. Одна — совсем маленькая. Алекс проследил за её взглядом. Эту фотографию он видел сотни раз. Мать, Андреа и он — ещё до того, как система стёрла мать из его памяти. До того, как всё пошло не так. — Люди ошибаются часто. Сегодня к психоаналитику. В четыре. Не опаздывай.
Она встала. Её взгляд упал на пальцы Алекса.
— У тебя графит на руках.
Алекс посмотрел на свои пальцы. Кончики были серыми.
— Я рисовал.
— Опять своего Электрика?
— Да.
Андреа помолчала.
— Если система найдёт эти рисунки — зафиксирует как нелояльность. Ты это знаешь?
— Знаю.
— И всё равно рисуешь.
— Это просто рисунки. Бумага. Графит. Ничего больше.
— Для системы нет «просто». Для системы всё — сигнал. Всё — данные. Даже то, что ты прячешь в нижнем ящике. — Она помолчала. — Сегодня к психоаналитику. В четыре. Не опаздывай.
Она вышла. Алекс остался сидеть за столом. Восьмой патрон лежал отдельно. Он посмотрел на него. На зазубрину — ту самую, на которую смотрела Андреа. Он не взял патрон. Просто накрыл его ладонью. Металл был холодным. Холод проникал сквозь кожу — медленно, как будто патрон сам решал, отдавать ли ему своё тепло. Он убрал руку. Патрон остался на столе.
И ещё кое-что. Он хотел спросить у Андреа о матери. Не «что с ней случилось» — это он уже спрашивал. Другое. Как она смеялась. Какой был её любимый цвет. Какие духи она носила — он помнил запах, но не мог назвать его. Что-то, что он мог бы помнить, если бы система не стёрла. Что-то, что сделало бы её настоящей. Но он не спросил. Потому что боялся, что Андреа не ответит. Или ответит — и это будет хуже, чем не знать.
На улице пахло мокрым асфальтом. Ночью прошла гроза — короткая майская, с громом и вспышками молний над рекой. Она оставила лужи на тротуаре и влажную духоту, которая к полудню станет невыносимой. Алекс пересёк улицу и поднялся на платформу транспортного узла. Через три минуты прибыла капсула — белая, с синей полосой. Он зашёл.
Дэн сидел у левого иллюминатора. Планшета у него не было — отец забрал, — но он держал в руках телефон и листал что-то с кривой усмешкой.