Ная Полар – ''Вэл'' (страница 6)

Нет. Не замолчу. Я хочу, чтобы мы вернулись к нему завтра. Чтобы ты осталась. Чтобы ты дала мне говорить с ним… чтобы я могла слушать его смех, его голос—

– ЗАТКНИСЬ! – сорвалась Вэл. Голос ударил резко, неожиданно даже для неё самой. – Если ты не прекратишь, мне придётся… сделать ему больно.

В тишине эти слова прозвучали как выстрел.

Девочка замолчала. Но не так, как обычно – не капризно, не обиженно. Это была другая тишина, настороженная, густая.

Вэл стояла, чувствуя, как кровь пульсирует в висках. Она не знала, что именно имела в виду. Но знала, что это вырвалось из глубины, куда она всегда боялась заглянуть. И теперь там что-то шевелилось, не спеша, но уверенно.

Глава тринадцатая.

Домик, который она сняла на несколько дней, стоял на краю небольшого посёлка, вплотную к лесу. Снег уже начал таять, и из-под белых островков местами проглядывала тёмная, влажная земля и тонкие пряди прошлогодней травы. Воздух был прозрачный, холодный, но не колючий, пахло сосновыми иглами и сыростью.

Вэл поставила сумку у стены, прошла внутрь. Здесь было тихо – не та тишина, что в больнице, а глухая, впитывающая в себя любой звук. Деревянные стены будто держали тепло, но и они, и мебель выглядели чужими.

Она сняла пальто, заварила чай, села за маленький стол у окна. Пила медленно, глядя, как по стеклу ползут редкие капли талой воды.

– Здесь скучно, – первой нарушает тишину девочка. Голос в её голове звучит отчётливо, как будто она сидит напротив за этим же столом. – Холодно, пусто. Зачем мы сюда приехали? Дома теплее… и там он.

Вэл не отвечает сразу. Двигает чайную ложку по кругу, следит, как в воде растворяется тёмное пятно заварки.

– Здесь тише, – наконец говорит она. – Здесь нет лишнего шума.

– Но с ним… с ним шум хороший, – девочка не сдаётся. В голосе – лёгкое, почти невинное тепло. – Он говорит так, что хочется слушать. Улыбается по-настоящему. С ним всё… мягче.

– Мягкость – это приманка, – отрезает Вэл, даже не поднимая взгляд. – На крючке всегда что-то привлекательное.

– Ты всегда всё портишь, – девочка чуть повышает голос. – Когда мне хорошо, ты уходишь. Когда мне интересно, ты отворачиваешься. Почему?

Вэл кладёт ложку на блюдце. Смотрит в мутное стекло окна. Там, в отражении, тёмная фигура за её плечом – девочка. Лицо серьёзное, почти обиженное.

– Потому что я знаю, чем это заканчивается.

– Ты боишься. – Девочка встаёт в отражении, подходит ближе. – Боишься даже посмотреть на него по-настоящему. А я – нет. Я могла бы говорить с ним часами. Мне кажется, он хороший.

Вэл медленно поворачивается к отражению, но смотрит не в глаза девочке, а чуть ниже, на её плечо – чтобы не дать ей власти через взгляд.

– Он такой же, как все. Он уйдёт.

– Не все уходят, – упрямо отвечает девочка. – Может, он другой. Может, он останется.

– Никто не остаётся, – твёрдо говорит Вэл. – Это закон.

– Нет. Ты просто не даёшь никому остаться.

Вэл делает шаг ближе к зеркалу. Лицо в отражении становится жёстче.

– Именно поэтому мы живы. Именно поэтому ты ещё можешь говорить.

– А я не хочу жить так, – девочка поджимает губы. – Я хочу попробовать довериться.

– Доверие – это роскошь. Мы её не можем себе позволить.

– Я могу, – говорит девочка тихо, но с какой-то новой решимостью. – Если ты уйдёшь.

Эта фраза обжигает. Вэл чувствует, как в груди медленно поднимается что-то тёмное, вязкое. Она приближается к зеркалу ещё на шаг.

– Если ты продолжишь, – говорит она холодно, почти шёпотом, – я сделаю так, что ты не сможешь говорить никогда.

В отражении девочка впервые отступает. Но глаза у неё всё такие же – тёплые, наивные. И именно в этом тепле Вэл видит угрозу.

-–

Ночью ей снится, что она идёт по длинному пустому коридору отделения. Белые стены будто впитали тьму, и теперь от них исходит серый, вязкий полумрак. Воздух густой, пахнет чем-то металлическим.

Она толкает дверь восьмой палаты и видит его – мужчину, сидящего обычно у окна. Только теперь он лежит на кровати, неподвижный. Лицо бледное, как мел, губы чуть приоткрыты.

Но взгляд Вэл притягивает не лицо. По его рукам, по запястьям, по шее – вздувшиеся вены, чёрные, толстые, словно корни старого дерева, проросшие изнутри. Они разветвляются, уходят под кожу, и кажется, что если провести пальцем, можно почувствовать их холодную, живую пульсацию.

Она стоит рядом, наклоняется, почти касаясь его руки. В комнате тихо. Так тихо, что она слышит собственное дыхание.

И нет ни страха, ни отвращения. Только странное, глубокое, почти сладкое ощущение. Интерес. И что-то ещё – как лёгкий ток, пробегающий по коже.

-–

Вэл просыпается медленно, словно из тёплой воды. На губах – тень улыбки. Внутри – лёгкое возбуждение, то самое, которое нельзя никому показывать. Она садится на кровати, долго смотрит в окно, где утренний свет уже подсвечивает клочья снега на траве.

Впервые за долгое время ей кажется, что у неё есть план.

Глава четырнадцатая.

Город жил своим размеренным ритмом – шумно, но в стороне от неё. Вэл двигалась по улицам так же, как всегда, и только она знала, что внутри уже всё иначе. После нескольких дней тишины в домике леса, после тех мыслей, что остались там с ней наедине, в ней будто что-то встало на место. Чётко, плотно, без права на сомнение.

В отделении день тёк по привычному сценарию. Карин что-то пометила в журнале, Лейф ругался на капризный лифт. Вэл отвечала сухо, без лишних слов, и, как всегда, шла по маршруту своих обязанностей.

Восьмую палату она оставила напоследок.

Когда открыла дверь, мужчина сидел так же, как в первый день – облокотившись на подушку, с тем спокойным взглядом, будто он здесь хозяин, а не пациент.

– Доброе утро, – сказала она, подходя к его кровати.

– С вами как-то… иначе, – произнёс он, чуть склонив голову. – Когда вы уходите, становится пусто.

Вэл отметила, как легко он выстраивает фразы, будто проверяет её реакцию. Она наклонилась к капельнице, чуть приподняв бровь:

– Пустоту всегда есть чем заполнить.

Он усмехнулся, но не стал отвечать.

Проверяя показатели, она не торопилась. Всё в её движениях было выверено и уверенно – не заботливо, как прежде, а спокойно-холодно, с внутренним знанием, что она делает и зачем. Взгляд невольно задержался на его запястье, на тугой синей линии, пульсирующей под кожей.

– Давление в норме, – произнесла она так, словно сообщала не результат, а небольшой секрет.

И, встретившись с ним глазами, позволила себе тонкую, почти незаметную улыбку – ту, что оставляет человека в сомнениях, была ли она на самом деле.

Выйдя в коридор, Вэл почувствовала, что не нужно больше придумывать причины для своих визитов в восьмую. Теперь это стало её внутренним расписанием.

В следующие дни Вэл заходила в восьмую палату так, будто это было неизбежно. Иногда – в начале смены, иногда – под вечер. Всегда без лишних слов и всегда с тем же уверенным взглядом.

Он начал спрашивать о вещах, которые обычно пациенты оставляют при себе.

– Вы живёте одна?

– А вам обязательно знать? – отвечала она с лёгкой тенью улыбки, не поворачиваясь полностью к нему.

Он смеялся тихо, почти беззвучно, и этот смех чем-то напоминал ей эхо из далёкого детства, только теперь оно не кололо, а цепляло.

Она всё реже ловила себя на том, что думает о нём как о пациенте. Он стал чем-то вроде задачи, которую нужно решить, но решение не лежало на поверхности.

Однажды, проверяя его пульс, она чуть дольше держала пальцы на его запястье.

– Всё ещё стабильно, – сказала она.

– Вы говорите это так, будто ждёте, когда станет иначе.

– Разве это плохо – ждать перемен?

Он снова усмехнулся, а Вэл вышла, так и не обернувшись, зная, что он смотрит ей вслед.