Наум Синдаловский – Мятежный Петербург. Сто лет бунтов, восстаний и революций в городском фольклоре (страница 49)
Он действительно всем своим творчеством, потенциал которого был, казалось, неисчерпаем, а возможности использования его в пропагандистских и агитационных целях безграничны, активно способствовал созданию революционной ситуации в России. Чего стоит один образ Пелагеи Ниловны в романе «Мать». Значению этого образа и его роли в революционном движении мог позавидовать любой политический деятель. Если верить фольклору, так оно и случилось.
Согласно одному из анекдотов, однажды Сталин обратился к Горькому: «Алексей Максимович, вот вы когда-то написали роман „Мать“. Не пора ли подумать и написать роман „Отец“»? — «Я попытаюсь, Иосиф Виссарионович». — «Попытайтесь, попытайтесь, Алексей Максимович, — ответил Сталин и продолжил, обращаясь к Берии: — Попытка не пытка. Так ведь, товарищ Берия?» В советском литературоведении роман «Мать» считался лучшим произведением в жанре соцреализма.
У Горького было много прозвищ, смысл которых не всегда однозначен. Его называли «Максимом Великим», «Максимом Гордым» и одновременно «Максимом Кислым».
«И кто же тебя горьким назвал, сладенький мой?» — восклицал Ленин в одном из анекдотов. «Максимками» называли до революции рабочие поезда и «Подмаксимками» — молодых писателей, которые подражали не только его писательскому стилю, но и манере говорить, одеваться. Они отращивали длинные волосы, носили широкополые шляпы и по-горьковски окали. Карикатуристы любили изображать Горького большим человеком, нависающим над маленькими человечками.
Между тем подготовке революции он отдавал не только свой недюжинный талант писателя. Он принимал личное участие в практических акциях большевиков, участвовал в демонстрациях, направленных против самодержавия, организовывал сборы подписей под воззваниями, непосредственно участвовал в работе подпольных типографий. За это его не раз арестовывали, ссылали, а однажды даже заключили в Петропавловскую крепость.
Всё это не способствовало хорошему отношению Горького с творческой интеллигенцией. Никакие революционные заслуги писателя не помешали части петроградской литературной элиты считать Горького человеком, прочно связанным с большевиками и потому глубоко чуждым подлинной русской интеллигенции. Даже известные факты личных ходатайств Горького перед Лениным о помиловании великих князей и спасении приговорённого к расстрелу Николая Гумилёва считались легендами, придуманными самим Горьким. Неслучайно в этих легендах присутствует один и тот же детективный сюжет: Горький заручился согласием Ленина на помилование, но московские чекисты узнали об этом и постарались, чтобы к возвращению писателя в Петроград приговор был уже приведён в исполнение. И действительно, ни одно из ходатайств Горького не достигло предполагаемой цели.
Спасала самоирония, которая стала, видимо, простой и надёжной гарантией самосохранения. От распада. Горькому это удалось. Хотя, как вспоминает один из собеседников писателя, в последние годы жизни на вопрос, как он оценивает время, прожитое в большевистской России, Горький ответил печальным каламбуром: «Максимально горьким». Кто знает, может быть, при этом он вспомнил, как однажды поссорился с Виктором Шкловским, который как-то раз уже бросил ему в лицо этот каламбур: «Человек — это звучит горько!» Впрочем, сам этот расхожий каламбур давно уже оброс многочисленными легендами. Согласно одной из них, в петроградской квартире Горького на Кронверкском проспекте существовала традиция: при посещении туалета каждый мог оставить свою подпись на стене. Рассказывают, что традиция оборвалась, когда Горький обиделся на кого-то из посетителей, который на самом видном месте написал: «Максим Гордый — звучит горько».
Сразу после Октябрьского переворота, особенно в 1918 году, Горькому стало ясно, что с революцией, лозунгами которой стали экстремистские призывы: «Мир хижинам, война дворцам» и «Кто не с нами, тот против нас», ему не по пути. Горький начал издавать свои «Несвоевременные мысли», ставшие, по сути, открытой полемикой с Лениным по вопросам теории и практики революции. Он, пожалуй, одним из первых ясно увидел, что в пылу политической риторики о судьбе революции как таковой были проигнорированы отдельные судьбы сотен и тысяч лучших представителей того народа, ради которого революция якобы совершалась.
Прозрел Горький поздно, но просто полемикой не ограничился. Хорошо понимая долю своей вины в случившемся, он старался если и не искупить её полностью, то по возможности как-то смягчить. По воспоминаниям современников, в то время Горький буквально помогал выживать многим петербуржцам. Сохранилась легенда о том, как в голодном Петрограде он выдавал справки самым разным дамам — знакомым и незнакомым — приблизительно одинакового содержания: «Сим удостоверяю, что предъявительница сего нуждается в продовольственном пайке, особливо же в молочном питании, поскольку беременна лично от меня, буревестника революции». Срабатывало будто бы безотказно. Так Горький ещё раз подтвердил своё революционное прозвище: «Буревестник революции».
Нина Берберова вспоминает, что в доме на Кронверкском проспекте, где жил Горький, царил «дух постоялого двора». У него всегда кто-то гостил или ночевал, и ежедневно в доме ели и пили. Здесь же обсуждались вопросы помощи политзаключённым по линии Международного Красного Креста. Власти это раздражало. Однажды Ягода спросил жену Горького, Екатерину Павловну Пешкову: «Когда вы закроете вашу лавочку?» — «На следующий день после того, как вы закроете свою», — дерзко ответила она. А когда Ленину на неё жаловались, он говорил: «Не трогайте их, у них такие связи!»
В 1919 году в Петрограде по инициативе и при поддержке Горького организуется знаменитый Дом ИСКусств, вошедший в литературную историю Петербурга под аббревиатурой «ДИСК». В нём жили и работали так называемые «ОбДИСКи» — то есть ОБитатели Дома ИСКусств. Среди них были Осип Мандельштам, Мариэтта Шагинян, Александр Грин, Ольга Форш, Николай Гумилёв и многие другие члены так называемой «писательской коммуны». Дом искусств в то время стал признанным центром культурной жизни Петрограда. Здесь проводились литературные вечера, художественные выставки, устраивались лекции и концерты, встречи знаменитых иностранных гостей.
Дом находился на углу Невского проспекта и реки Мойки, в здании, построенном в своё время для обер-полицмейстера Санкт-Петербурга Н. И. Чичерина. С середины XIX века дом этот перешёл в собственность знаменитых петербургских купцов Елисеевых, которые, по легенде, сразу после большевистского переворота замуровали в его стены пресловутое «елисеевское серебро». По воспоминаниям очевидцев, обитатели Дома искусств — писатели и художники, сценаристы и режиссёры — после очередного получения «особо экзотического пайка, состоявшего из лаврового листа и душистого перца, с голодным блеском в глазах бросались выстукивать коридоры».
Своё существование Дом искусств, или «Сумасшедший корабль», по выражению Ольги Форш, прекратил в 1922 году, оставив по себе память в многочисленных воспоминаниях как в мемуарной, так и в художественной литературе.
В 1920 году по инициативе Горького в великокняжеском дворце Владимира Александровича на Дворцовой набережной открылся Дом учёных, завхозом в котором работал известный владелец знаменитого ресторана «Вилла Родэ», друг Горького отставной полковник Адолий (Адольф) Сергеевич Родэ. По воспоминаниям современников, в то тяжёлое и голодное время он много сделал, чтобы облегчить жизнь петроградским учёным. К нему в Петрограде относились с достаточным уважением, а Дом учёных в то время называли: «РОДЭвспомогательное учреждение» или «РОДЭвспомогательный дом».
Максим Горький скончался в подмосковных Горках, на 69-м году жизни, 18 июня 1936 года около 11 часов утра. По воспоминаниям свидетелей его смерти, с последним ударом сердца писателя сверкнула молния, раздался гром и над Горками разразилась гроза. Существует легенда, что в последние месяцы жизни Горький много плакал и просил, чтобы его отпустили в Европу. Впрочем, слёзы, пожалуй, были его самым слабым местом. Он плакал всегда. Сидя в театральном зале, читая собственные произведения, встречаясь с друзьями, посещая заключённых, выступая на собраниях и митингах. Сразу после смерти поползли слухи о том, что Горького отравили. Якобы Сталин, зная, что Горький любит сладкое, подарил ему коробку отравленных конфет. Вместе с Горьким умерли два санитара, которых он угостил конфетами.