Наум Синдаловский – Мятежный Петербург. Сто лет бунтов, восстаний и революций в городском фольклоре (страница 43)
Одним из самых страшных символов эпохи Большого террора в Ленинграде стал Большой дом — комплекс административных зданий, построенных на месте сожжённого в феврале 1917 года восставшим народом и затем разрушенного одного из государственных институтов свергнутой монархии — Окружного суда на Литейном проспекте. За несколько дней до этого по Петрограду пронёсся слух, что некая дама видела во сне Окружной суд, охваченный пламенем.
Развалины суда долгое время так и стояли, напоминая о разрушительном красном пламени революции. Рядом с Окружным судом на Литейном проспекте располагался Сергиевский всей артиллерии собор, возведённый в конце XVIII века в память об одном из самых почитаемых православных святых преподобном Сергии Радонежском. В народе её называли «Артиллерийской». После революции её закрыли, а в начале 1930-х годов — взорвали. В 1931–1932 годах на месте этих двух зданий вдоль Литейного проспекта, в квартале между Шпалерной и Сергиевской улицами, построили два административных здания: № 4 — по проекту архитекторов А. И. Гегелло, Н. А. Троцкого и А. А. Оля и № 6, спроектированное зодчим И. Ф. Безпаловым. Решённые в монументальных формах конструктивизма, выходящие сразу на три транспортные магистрали, они заняли ведущее положение в окружающей городской среде и давно стали заметными архитектурными доминантами всего Литейного проспекта.
Оба дома, объединённые общими переходами и коридорами, были также соединены ещё с одним зданием — старинной царской тюрьмой, расположенной на участке № 25 по Шпалерной улице. В своё время тюрьма была хорошо известна петербуржцам как ДПЗ — Дом предварительного заключения, или «Шпалерка», — знаменитая внутренняя тюрьма, «Глухарь» на языке заключённых. Из школьных учебников известно, что в ней сидел ещё сам Владимир Ильич Ленин. Здесь, по местным преданиям, он неоднократно «ел чернильницу, изготовленную из хлеба, и запивал чернилами из молока». Вход в тюрьму располагался с Захарьевской улицы, в советское время, по иронии судьбы, переименованной в улицу Каляева, одного из известнейших в дореволюционной России террористов. Ленинградцы, не понаслышке знакомые с методами советского сыска, тюрьму называли «Каляевский приёмник».
В мрачном фольклоре советского периода истории тюрьмы её аббревиатура ДПЗ хорошо известна расшифровкой «Домой Пойти Забудь» и пресловутыми «Шпалерными тройками» — внесудебными органами из трёх человек, назначенными от органов безопасности и ВКП(б). Через эти пресловутые тройки прошли десятки тысяч расстрелянных и замученных в советских тюрьмах и лагерях людей. О «Шпалерке» пели песни, слова которых до сих пор с содроганием вспоминают пережившие ужасы заключения питерцы:
Поэтическое творчество мало чем отличалось от песенного. Темы были столь же болезненными и тягостными:
Внутренний коридорчик между тюрьмой и административным зданием известен как «Таиров переулок». Он имел такую же причудливо изогнутую форму, как и подлинный, что находится вблизи Сенной площади, в советское время переименованный в переулок Бринько. Но не только поэтому тюремный коридор в народе получил такое прозвище. Может быть, ещё и в память о том, что в 1895 году в доме № 6 по Таирову переулку жил Ленин.
Здесь, в этом знаменитом коридорчике, заключённые, ведомые из камер на допросы и обратно, могли случайно встретиться друг с другом. Переход из одного здания в другое среди арестантов назывался ещё и «Мостиком вздохов». Согласно тюремным правилам, при встрече двух арестантов одного из них останавливали и поворачивали лицом к стене. Лёгкий, едва уловимый вздох был единственным способом отметить своё присутствие и обратить на себя внимание собрата по несчастью. Этим приёмом широко пользовались. О нём хорошо помнят многие петербуржцы. (Тут напрашивается аналогия с венецианским мостом Вздохов, который соединял здания суда и тюрьмы.)
Вот как выглядела тюремная жизнь (если это можно назвать жизнью), описанная в песне, текст которой случайно сохранился в одной из лагерных записных книжек. Песня опубликована в книге «Фольклор и культурная среда ГУЛАГа», изданной в 1994 году петербургским Фондом за развитие и выживание человечества.
Характерными остались фольклорные наименования и всего комплекса этих сооружений. Кроме известного уже нам названия Большой дом, его называли «Литейка», «Белый дом», «Серый дом», «Собор Пляса-на-крови», или «Дом на Шпалерной» — по ассоциации со старинной тюрьмой «Шпалеркой», и даже «Малой Лубянкой» — по аналогии с печально знаменитой московской Лубянкой. Большой дом стал страшным символом беззакония и террора, знаком беды, нависшей над городом.
В 1950-х годах, когда деятельность НКВД впервые предали осторожной и весьма выборочной огласке, начали появляться первые оценки, которые народ формулировал в анекдотах. Приезжий, выходя из Финляндского вокзала, останавливает прохожего: «Скажите, пожалуйста, где здесь Госстрах?» Прохожий указывает на противоположный берег Невы: «Где Госстрах — не знаю, а госужас — напротив». Напомним, что Госстрах — это название единственного в Советском Союзе государственного учреждения страхования. И второй анекдот. Армянское радио спросили: «Что такое комочек перьев, а под ним ужас?» — «Это воробей сидит на крыше Большого дома».
Согласно одной из легенд, Большой дом под землёй имеет столько же этажей, сколько над ней. В фольклоре это легендарное обстоятельство превратилось в расхожий символ: «Какой самый высокий дом в Ленинграде?» — «Административное здание на Литейном. Из его подвалов видна Сибирь». Анекдоты рождались один за другим.
В трамвае стоит гражданин, читает газету и говорит вполголоса: «Доведёт он нас до ручки». Его тут же забирают. В Большом доме допрос: «Так что вы сказали? Кто доведёт нас до ручки?» — «Как кто? Конечно, Трумен»! — «A-а так! Ну ладно, идите в таком случае». Он выскочил. Потом вернулся, просунул голову в дверь: «Скажите, а вы кого имели в виду?»
«Вы знаете Рабиновича, который жил напротив Большого дома? Так вот, теперь он живет напротив».
«Что выше — ОГПУ или Исаакиевский собор?» — «Конечно ОГПУ. С Исаакиевского собора виден Кронштадт, а из ОГПУ — Соловки и Сибирь». (Напомним, что ОГПУ — аббревиатура Объединенного государственного политического управления, в функции которого в советские времена входила охрана государственной безопасности, в народе расшифровывалась: «О Господи, Помоги Убежать». И наоборот: «Убежишь — Поймают, Голову Оторвут».) Со знанием дела ленинградцы уточняли: «С Исаакиевского собора виден Кронштадт, хотя до него 30 километров, а из подвалов Большого дома видны Соловки, хотя до них — 300».
Говорят, первоначально подвалы Большого дома делились на три отсека, в одном из которых и производились расстрелы. Сейчас он будто бы замурован. Правда, среди сотрудников Большого дома ходят легенды о том, что в нём будто бы велись только допросы, а расстрелы якобы производились в «Крестах», на противоположном берегу Невы. Действительно, есть легенда, согласно которой между Большим домом и «Крестами» существовал подземный ход. Сохранились легенды и о самих допросах, что в кабинетах следователей стояли большие книжные шкафы, которые на самом деле были пустыми внутри и служили для изощрённых пыток над заключёнными.
По воспоминаниям ленинградцев, во время блокады в городе рассказывали, что даже в то жуткое время в секретных подвалах Большого дома днём и ночью не прекращалась работа специальной электрической мельницы по перемалыванию тел замученных и расстрелянных узников сталинского режима. Её жернова прерывали свою страшную работу, только когда электричества не хватало даже для освещения кабинетов Смольного. Но и тогда, утверждает легенда, не прекращалось исполнение расстрельных приговоров «Шпалерных троек». Трупы казнённых просто сбрасывали в Неву. Для удобства энкавэдэшников из подвалов Большого дома проложили специальную сливную трубу, по которой кровь замученных и казнённых стекала прямо в Неву. С тех пор ленинградцы уверены, что именно поэтому цвет воды напротив Большого дома навсегда приобрёл красновато-кирпичный оттенок. Убедить их в том, что необычная окраска воды в этом месте Невы зависит от природной особенности донного грунта, не представляется возможным.