Наум Синдаловский – Мятежный Петербург. Сто лет бунтов, восстаний и революций в городском фольклоре (страница 21)
Революцию приветствовало и духовенство, по инерции воспринимая новую власть как продолжение старой. Рассказывали, как в одном из храмов во время божественной службы диакон привычно произнёс: «Господи! Силою Твоею возвеселится царь!». Затем спохватился, вспомнил, что царь отрёкся от престола, на мгновение смутился, но тут же поправился: «Господи! Силою Твоею возвеселится Временное правительство!» Говорят, летом 1917 года эта легендарная история стала очень популярной в среде петроградского духовенства.
Восторженному оптимизму первых месяцев революции не смог противостоять мрачный пессимизм петербургских мистиков, обрушивших на Петроград волну зловещих предсказаний и слухов. Одним из самых мрачных мистиков той поры считался религиозный писатель и общественный деятель Сергей Александрович Нилус, который, по утверждению многих, был охвачен «дьяволоманией, и ему всё мерещился сатана и его слуги». Даже в фабричной марке фабрики «Треугольник» — два скрещённых красных треугольника, помещённые на внутреннюю сторону резиновых галош, — Нилус видел признак того, что дьявол уже явился на землю и местом своего пребывания избрал Петроград.
Символизм, господствовавший в обществе, проникал и в бытовое сознание горожан. Владельцы многих домов были обеспокоены тем, что на наружных дверях появились «загадочные кресты в сочетании с другими непонятными знаками». Уже известный нам предсказатель Сар-Диноил дал этим метам мистическое толкование. Заговорили о неминуемой гибели всех, чьи квартиры были помечены этими знаками. При ближайшем рассмотрении оказалось, что так китайцы, которых было в то время много в Петрограде, помечают свои квартиры. В их иероглифах «десять» имеет вид удлинённого креста, а «единица» напоминает восклицательный знак. Но паника была посеяна. Заговорили о конце света.
Китайцы в Петрограде появились с началом Первой мировой войны. Никто толком не знал, откуда они и почему оказались в русской столице. Поговаривали, что китайцев пригласило русское правительство для строительства крепостей и других оборонительных сооружений. Строили крепости китайцы или нет, этого никто определённо не знал, но все с готовностью утверждали, что после революции и заключения мира с Германией китайцы остались не у дел. Их побаивались, но в лицо называли палачами и дразнили: «Ходя, ходя, почему у тебя походя руки в крови?» Говорили, что это те «ходи», что по ночам приходят в ЧК за душами замученных и расстрелянных. Потом поползли слухи, что однажды их всех перебили на рынках.
Зинаида Гиппиус в своих воспоминаниях пишет: «Трупы расстрелянных, как известно, „чрезвычайка“ отдавала зверям Зоологического сада. И у нас, и в Москве. Расстреливали китайцы. И у нас, и в Москве. Но при убивании, как и при отправке трупов зверям, китайцы мародёрничают. Не все трупы отдают, а которые помоложе — утаивают и продают под видом телятины».
Вскоре, так же неожиданно, как и появились, китайцы вдруг исчезли. То ли стали менее заметны, то ли к ним привыкли, то ли действительно покинули неуютные северные края. В арсенале питерского фольклора сохранилась частушка, посвящённая этому загадочному моменту:
Что скрывалось за этой таинственной «наградой» выяснить, к сожалению, не удалось. Но известно, что на Марсовом поле во время похорон председателя петроградского ЧК Урицкого перед изумлёнными горожанами вместе с шеренгами чекистов строевым шагом прошёл батальон неизвестно откуда взявшихся китайских наёмников.
Вопреки старинным традициям, согласно которым хоронить вне церковной и кладбищенской оград не полагалось, новая власть решила устроить погост в центре города. Известно, что Февральская революция прошла без больших жертв. Но и те немногие, что погибли, долго лежали без погребения. К ним добавились так называемые жертвы мартовского указа Временного правительства о роспуске царской полиции. Необузданный гнев толпы обрушился на городовых, среди которых оказалось немало убитых. Надо было что-то делать. И тогда кому-то пришла в голову идея захоронить «жертв революции» или на Дворцовой площади, или на Марсовом поле. Сошлись на последнем. Но, как утверждает городской фольклор того времени, «ввиду недостаточности числа погибших в боях революционеров» решили «добавить несколько убитых городовых». Созданный на Марсовом поле кладбищенский мемориал тут же породил мрачную шутку о том, что скоро «Петрополь превратится в Некрополь».
Революция постепенно переходила в своё новое качество. Приближался красный октябрь. Тревожные признаки кровавого бунта встречались на каждом шагу. Настораживали, а точнее сказать, пугали необъяснимые мистические пересечения судеб людей, оказавших наибольшее влияние на ход русской истории в начале XX века. Судите сами. Дмитрий Каракозов, один из участников беспрецедентной охоты на императора Александра II, учился математике у никому не известного в то время преподавателя Ильи Николаевича Ульянова. За несколько дней до выстрела Каракозова в Летнем саду у Ильи Николаевича родился сын Александр. Через 21 год Александру Ульянову объявили смертный приговор по делу о подготовке покушения на царя. Добился этого обер-прокурор Николай Адрианович Неклюдов, который также учился у Ильи Николаевича. Но и на этом не прервались опасные пересечения судеб. Отец председателя Временного правительства Александра Фёдоровича Керенского, оказывается, был директором гимназии, где учился Володя Ульянов — будущий вождь большевиков, свергнувших это правительство, Владимир Ильич Ульянов-Ленин. Есть над чем задуматься.
Вспоминали и более ранние предсказания. Толковали и перетолковывали стихи Мишеля Нострадамуса:
А ещё вспоминали пророчество греческого монаха, преподобного Нила, жившего на Афоне во времена Ивана Грозного. Отец Нил указывал на «роковое значение 1917 года, на смущение, которое произойдёт тогда».
Олицетворением Февральской революции, её лидером и одновременно героем и любимцем петроградского городского фольклора стал председатель Временного правительства Александр Фёдорович Керенский. Он пользовался популярностью в народе, его любили.
Присяжный поверенный Александр Фёдорович Керенский впервые появился на политической арене Петербурга в качестве депутата 4-й Государственной думы от Саратова. Его заметили. А в 1913 году, после его резкого выступления в адрес Польши, за ним закрепилась репутация крупного политического деятеля. Этому способствовал и едва не разразившийся в Думе скандал. Один из депутатов вызвал Керенского за это антипольское выступление на дуэль, но тот вызова не принял, так как был принципиальным противником дуэлей, за что целый ряд политических партий и отдельные общественные деятели выразили ему своё особое уважение. С марта 1917 года Керенский входил в состав Временного правительства, а с 8 июля того же года стал его председателем.
С этого момента судьба Керенского пришла в тесное соприкосновение с судьбой другого политического деятеля той эпохи, лидера большевиков В. И. Ленина, идеологическому и пропагандистскому натиску которого Керенский должен был противостоять по должности. Впервые их судьбы переплелись заочно. Отец Керенского преподавал в той же гимназии, где учился будущий вождь русского бунта. У них было много общего. Они были земляками, оба — юристы по образованию, оба мечтали о смене политического и общественного строя в России, но пути к этому видели по-разному. Конституционный демократ Керенский, даже подписав указ об аресте лидера большевиков, не смог обеспечить исполнение этого указа, в то время как вождь мирового пролетариата Ленин вообще не останавливался перед выбором средств для уничтожения своих противников.
Сам Александр Фёдорович был о себе исключительно высокого мнения. На публике обычно появлялся с рукой, заложенной за обшлаг сюртука. По семейной легенде, этот наполеоновский жест появился у него после того, как, ежедневно здороваясь с тысячами людей, однажды он повредил кисть и решил использовать это «счастливое» обстоятельство в своих целях. А после того как в Петрограде родилась легенда, что председатель Временного правительства Александр Керенский заказал обеденный сервиз с монограммой «Александр IV», за ним надолго закрепилось это царское прозвище. Четвёртым в народе он числился после императора Александра III.