Наум Лабковский – Медвежий душ (страница 6)

— Здравствуйте, вы меня не узнали? Я ваша ученица. Вы у нас в классе геометрию с алгеброй преподавали.

Она весело смеется, и обращается к своему спутнику:

— Посмотри, Костя, какая радостная встреча!

А Костя — эдакий широкоплечий великан в очках — ухватил меня за руку да тряхнул так, что чуть руку с корнем не вырвал.

— Кого я вижу! — закричал он на всю улицу, — «Синус-косинус»… — и запнулся, покраснел, как помидор.

— Ничего, — сказал я, — заканчивай. Неужели ты думаешь, что я не знал, как вы меня в классе «Синусом-косинусом» величали?

Оказывается, они уже десять лет как муж и жена. Живут под Ленинградом, оба работают. Она доктор, а он… Вот ведь никогда бы не поверил… Преподает геометрию с алгеброй…

— Объясните мне, — попросил я Маришку, то есть, простите, Марину Федоровну, — как вы меня узнали без очков-то? Ведь вы такая близорукая.

— О! Теперь я уж совсем не такая близорукая! — воскликнула Маришка. — У некоторых близоруких зрение с годами выправляется… — Она поглядела на Костю с укором. — А вот Костя стал дальнозорким. Слишком много сидит над тетрадями. Я ему свою оправу отдала, только стекла в нее другие вставили…

Я взглянул на очки, и мы с Костей, то есть с Константином Сергеевичем, улыбнулись. Если сказать по правде, очки-то на нем мои… Я тогда свою запасную оправу отдал Косте для Маришки. Старушечьи, металлические очки, если помните, в тот день пропали бесследно. По натертому полу они, как на полозьях, прикатились прямо мне под ноги… На мой сварливый вопрос: «Что там произошло?» — ответить мог я один. Ведь подобрал очки я, и я их припрятал от всего класса.

Только вы уж, пожалуйста, никому об этом не рассказывайте. Несолидно как-то! Учитель, а поступил как мальчишка…

Как я был моторизованным пехотинцем

Пехоте положено пылить. Я это хорошо знаю. Я сам когда-то был пехотинцем. Учился ползать по-пластунски и по команде «противник сзади» поворачивал обратно и опять героически полз через пни и кочки, подвергая безжалостному уничтожению «врага» и казенное обмундирование. Я сам преодолевал проволочные заграждения, набросив на них ватную телогрейку, участвовал в массовых кроссах по пересеченной местности и строем с пением «Катюши» шел в столовую за борщом и кашей.

Вот почему, приехав в расположение стрелковой дивизии, я уверенно принялся за расспросы, чувствуя себя как-никак военным специалистом.

— Ну, как у вас, ребятки, обстоит дело со штыковым боем? — задал я первый сугубо профессиональный вопрос.

Ребятки, каждый косая сажень в плечах, смущенно переглянулись и покраснели, как красны девицы.

— Ну, ну, не стесняйтесь, — подбодрил я, — признавайтесь. Видать, дела в этой области идут неважно, овладели штыковым боем или нет?

— Никак нет, — сказал рядовой, который, видимо, был смелее других.

— Это почему же так? — наполовину удивился, наполовину возмутился я.

Ребята покраснели еще гуще.

— Вот видите, — сказал я укоризненно, — сперва плохо готовитесь, а потом краснеете…

Тут старший лейтенант, стоявший поодаль, поманил меня пальцем.

— Как бы это сказать… — начал он. — Ну, в общем, краснеют ребята не за себя, за вас они краснеют, товарищ писатель.

— За меня? Это почему?

— Да по той, извините, причине, что дисциплину «штыковой бой» в современных стрелковых соединениях не проходят. Устаревшая дисциплина.

— А как же быть с классикой? — обиделся я. — Что же это получается: пуля больше не дура, а штык больше не молодец?

— Что касается пули, то она теперь действительно не дура, поскольку вылетает из современного автоматического оружия. А что касается штыка, то он остается молодцом, хотя и в новой роли. Рядовой Петров! — окликнул старший лейтенант. — Покажите товарищу писателю, как надо действовать современным штыком.

Рослый парень вынул из ножен, висевших на поясе, короткий, остро отточенный нож.

— У современного штыка много функций, — начал он. — Вот, к примеру, перед вами поставлена задача преодолеть проволочное заграждение.

— Знаю, знаю! — радостно воскликнул я. — Быстро снимаем с себя ватные телогрейки и набрасываем их… — Но здесь я заметил, что рядовой Петров начинает густо краснеть, и кажется, опять за меня.

— Телогрейки сбрасывать не обязательно, — мягко сказал он, — просто ножны присоединим к штыку вот таким способом и можем резать проволочные заграждения, как обыкновенную бумагу, даже если по проволоке пущен ток высокого напряжения. Ведь рукоятка штыка надежно изолирована… Вот почему и говорят, что штык молодец!

В классе было тихо. У большой грифельной доски стоял солдат и думал. На скамьях сидели солдаты, и на их лицах было написано бурное желание подсказать, сдерживаемое лишь строгой воинской дисциплиной.

Легкое поскрипывание сапог нарушало тишину. Это капитан медленно прохаживался по классу в ожидании решения задачи.

— Тут, видать, арифметику проходят, — шепнул я. — Повышают культурный уровень солдата. Сколько будет шестью семь и как извлечь квадратный корень из сорока девяти. Я в солдатах тоже это самое проходил.

— Разговорчики на задней скамье! — строго сказал капитан.

После этого, помня недавний конфуз со своей эрудицией, я вслух своих мнений уже не высказывал.

Спустя минуту капитан нарушил молчание.

— Младший сержант Струкекин, отвечайте.

Младший сержант взял в руки мел.

— Кривизна траектории снаряда в заданной стрельбе может быть выражена следующим…

И он вывел на доске сложную формулу.

— Ответ правильный, — сказал офицер, — садитесь на место. А вы, младший сержант Аверин, определите величину подъемной силы снаряда в данной стрельбе…

Выписав на доске формулу, младший сержант повернулся кругом и четким шагом вернулся на место.

Я тоже повернулся кругом и выскользнул из класса. Мне было жаль ребят. Представляете, как густо они покраснели бы, если б преподаватель по ошибке вызвал к доске меня.

По крутой деревянной лестнице я поднялся на вышку, где разместился пульт управления танкодромом. За покрытыми изморозью окнами раскинулась снежная равнина с холмами, рвами, искусственным бродом и «минным полем».

По равнине ползут средние танки. Перед вышкой «старт» и «финиш», как на легкоатлетических соревнованиях, — четыре беговые дорожки, с которых танки начинают свои упражнения и где они финишируют.

За окнами тридцать градусов мороза, а внутри вышки благодатное тепло. Командир танкового взвода руководит занятиями на танкодроме. Перед ним лежат четыре хронометра. Каждый отмечает время одного танка. Микрофон и динамик дают ему возможность беседовать с экипажем любого из танков, движущихся в поле.

Отрабатывается упражнение по вождению. Преодоление минного прохода, колейного моста, поворот на подъеме, спуск с крутой горки, переход через брод.

На старт выходят два танка. Похожие, как два родных брата. И водители в танковых комбинезонах — как два родных брата.

Получив задание, они собираются спуститься вниз, как вдруг мне приходит в голову отчаянная мысль:

«А нельзя ли и мне на минное поле? Страсть как хочется на крутую горку…»

— Вообще-то, может, и не положено, но как не уважить товарища писателя!

И вот я сижу в танке. На месте наводчика. Вокруг меня рукоятки, прицелы, несметное количество металлических выступов, специально созданных для того, чтобы непосвященный человек стукался о них при каждом повороте. Металл, от которого пышет тридцатиградусным морозом. Наконец вся эта гора мерзлого металла взревела и, дрогнув, тронулась в путь.

Я преодолевал минные поля, я переходил реку вброд, водитель выжимал предельную скорость, чтоб уложиться в норму. Меня швыряло вверх, вниз, вправо, влево. Наконец мы примчались к финишу. Вылез я из люка, еле ворочая заледеневшим языком, белый от головокружения, синий от синяков.

— Как наше время? — с трудом удалось мне спросить у командира взвода. Он взглянул на хронометры.

— Молодцы, ребята, — сказал он. — Показали сверхотличное время.

Я стал делиться впечатлениями от боевого выезда. Я все время смотрел в прицел орудия. И я всю дорогу видел перед собой белое поле, на котором четко вырисовывались деления и цифры, как на мишени.

— И это все, что вы видели? — настороженно спросили танкисты.

— Все! — гордо отвечал я.

Тогда один из молодцов побежал вниз к своему танку. И потом, когда он снова поднялся на вышку, густо покраснел.

— Вы уж меня извините, — сказал он. — Но я забыл опустить ствол орудия, так что вы, товарищ писатель, как бы это сказать, чтобы было поточнее, ровно ничего не видели.

Я поглядел на него и не обиделся, я все понял: танкист-молодец забыл опустить орудие неспроста. Танкодром — штука военная. Не все можно здесь видеть невоенному человеку, даже если он писатель.

А из увиденного не все можно рассказывать. Поэтому здесь мне придется прервать свой рассказ о том, как я был моторизованным пехотинцем. Могу сказать лишь одно: современная пехота это вам не прежняя. Изучает математику и баллистику, передвигается на бронетранспортерах, стреляет из сверхметких орудий, водит сверхмощные танки, учится, веселится, и единственно, чего она не делает — не пылит. Теперь, оказывается, пехоте это не положено.

Как я научился читать по-польски

С тех пор, как я стал переводить с польского, знакомые относятся ко мне с повышенным интересом.