Наум Баттонс – Бесов рай (страница 3)
– Пап, ты слышишь меня? – Алексей Савельевич встрепенулся от того, что Коля слегка теребил его за руку.
– Да, Коляша, слышу. Мама где?
– Я и хочу сказать тебе про неё… она там… на кухне… плачет!
– Плачет? Ладно, Коляша, забудь про разговор этот. Слабость это у меня. Расстроен я очень из-за Сергея Антоновича. Всё хорошо будет! Но… про то, что ты о маме своей всю жизнь заботиться должен и защищать её – это ты запомни на всю жизнь и исполняй! Ты понял?
– Обещаю, пап! Я и тебя не брошу никогда и защищать буду, потому что люблю тебя… и маму, тоже люблю! И про Сергея Антоновича ты не расстраивайся, и уж тем более, так, чтобы страну нашу ругать, как ты только что…. А мама чего плачет? И за что она ударила тебя?
Алексей Савельевич встал из-за стола, подошёл к сыну и погладил его ладонью сначала по щеке, а затем, по голове. Наклонился и поцеловал его в лоб.
– Любит она меня, потому и ударила. Женщина – это часто от большой любви делает, а не из-за ненависти. Потом, со временем, ты всё сам поймёшь. А теперь поздно уже, иди спать, а мне с мамой ещё поговорить надо. И помни, что обещал ты мне. И меня запомни, как человека честного. Даже, если отрекаться будешь от меня. Хотя… здесь лучше, чтобы забыл ты меня.
– Ты опять, пап, за своё! Не хочу больше слушать это!
С этими словами Коля резко встал и выбежал из гостиной к себе в комнату, а Алексей Савельевич отправился на кухню.
И вот прошло всего нескольких часов, как это случилось. В их дом пришла беда в виде сотрудников НКВД и понятых. Они появились на рассвете, как воры, тихо подъехав на своём «чёрном воронке», тихо, чтобы не разбудить мирно спящих советских людей, прокрались по лестнице, но в квартиру уже вошли громко, как хозяева.
Лейтенант брезгливо двумя пальцами взял протянутый ему паспорт, лениво открыл его, бегло взглянул на первую страницу, а затем так же бегло кинул взгляд на Алексея Савельевича, сверяя его лицо с фотографией. Затем, убрал паспорт в свой планшет и чётко, печатая каждое слово, и глядя, как удав, в глаза своей жертве, произнёс парализующую каждого честного советского «кролика» фразу:
– Жирков Алексей Савельевич, именем Российской Советской Федеративной Социалистической республики вы задержаны по подозрению в совершении преступления по статье 58 пункты 3,6,7 и 11. Вот два постановления: на ваш арест и обыск. – Лейтенант достал из планшета два листка бумаги и протянул их Алексею Савельевичу.
Коля посмотрел на отца и поразился состоянию его лица. Там не было волнения или испуга. Там не было вообще никаких эмоций. Это было лицо мёртвого человека. Белое, как потолок и совершенно неподвижно-отсутствующее.
– Гражданин Жирков, вы слышите, что я вам сейчас сказал? – лейтенант, повысив голос, опять обратился к Алексею Савельевичу, продолжая протягивать ему оба постановления.
– Алексей, что с тобой? – Мария Семёновна сделала движение по направлению к мужу, но тут же была остановлена грозным окриком лейтенанта:
– Стоять, гражданка! Подходить и общаться с задержанным запрещено! Я ещё раз повторяю свой вопрос, гражданин Жирков: вы в состоянии ознакомиться с постановлениями и в дальнейшем содействовать следственно-оперативным мероприятиям?
Алексей Савельевич стал приходить в себя. Дрожащей рукой он взял из рук следователя бумаги и без очков стал всматриваться в текст. Затем поднял глаза, отложил бумаги на стол и дрожащим голосом ответил:
– Д-да! Делайте, что вам угодно!
Лейтенант резко повернулся на каблуках в сторону Уварова и молча дал знак рукой начинать обыск.
Глава 2
Иосиф Бесарионович Джугашвили
Конец лета 1941-го года. СССР. Москва.
Было уже за полночь, когда Сталин, резко отвернувшись от окна, увидел столь долгожданного Штауфера. Тот появился как всегда незаметно, хотя был с нетерпением ожидаем каждую ночь уже в течение двух месяцев. Коба вздрогнул от неожиданности, затем быстро пришёл в себя, пыхнул трубкой, вытряхнул её в пепельницу и отложил её в сторону. От того, как этот бес всегда незаметно появлялся в строго охраняемом кремлёвском кабинете вождя всех народов, Сталину было всегда, до мурашек по коже, непонятно и страшно. Ещё более пугало Сталина то, как Штауфер приводил сюда к нему для разговора тех, кто был несколько ниже рангом, и общение с кем должно было бы для всех оставаться строжайшей тайной. А к тем, кто был выше Кобы в этой иерархии, Штауфер, через какой-то внезапно возникающий из ниоткуда портал, переносил его самого. И что ещё было шокирующим для сознания Сталина, так это то, что его учитель и хозяин часто имел разный облик, за которым всегда скрывалась одна и та же Сущность.
Раньше, сразу после заключения их Договора, в то время, когда Коба так гладко шёл к обещанной ему Штауфером неограниченной власти, устраняя одного за другим своих конкурентов, он ждал этих встреч с нетерпением. У него был азарт. Азарт достижения цели. Ему было интересно, и порой даже весело наблюдать, как сходили в небытие те, с кем этот бес несколько ранее подписал Договор и которые стали ему уже не нужны. Таких людей было много, разных уровней, рангов и должностей. Одни были молоды, другие уже успевали дожить до преклонного возраста. Но они все жаждали его трона или хотя бы места рядом с ним. Те, кто был помельче, жаждали неограниченной власти на своём уровне. Все, практически все, кроме самых верных, безропотных и бездарных его соратников, отправились или в мир иной, или осваивать неосвоенные земли необъятной страны. Но список врагов бесконечен, и самый главный недобитый враг был долгое время в Мексике. Почему Коба выпустил тогда его из страны? Почему проявил такую небрежную слабость? Сталин часто думал об этом. И часто спрашивал у Штауфера разрешения решить эту проблему раз и навсегда. Но тот всегда отвечал, что договор с Бронштейном ещё пока не истёк. «Всему своё время, Иосиф! – успокаивал его Штауфер. – Здесь пока ещё не ты распоряжаешься жизнями и душами наших солдат!». И Иосифу, скрепя зубами, приходилось терпеть. Несколько раз он пытался втайне от своего беса-смотрителя самостоятельно попробовать решить эту проблему, но бес видел всё, и планы Кобы всегда разрушались, как карточный домик. Пока, наконец, разрешение не было получено… но, как считал Коба до самой своей смерти, слишком поздно.
В одно время, когда Иосиф уже достиг всего, что ему было когда-то обещано, эти встречи с бесом стали надоедать. Власть не была безграничной, пока был Штауфер и действовал этот Договор. Сталин не боялся досрочного окончания его срока действия, потому что знал, что Договор заключён на пожизненный срок – до старости. Он знал, что умрёт ненасильственной, своей смертью. Но этот Договор ограничивал его действия «флажками», через которые он не мог перепрыгнуть. Коба должен был подчиняться Штауферу несмотря на то, что уже начинал чувствовать себя Богом или кем-то равным Ему. Но, как всегда, бывает в таких случаях, настоящий Бог, или кто-то ещё, опускает зазнавшегося человека обратно на Землю, и делает это весьма болезненно. Этим болезненным падением стало 22 июня 1941 года, когда все договорённости полетели в преисподнюю. И не то, чтобы их нарушили стороны Договора. Нет! Для них самих, то, что происходило на огромном Восточном фронте было полной неожиданностью. Кто-то более сильный, больший и всемогущий стал путать все планы бесов.
По этому поводу Сталин стал часто вспоминать одни стихи, прочитанные ещё в юности, когда он учился в духовной семинарии Тифлиса, где, кстати, его и нашёл Штауфер. Стихи эти были небольшой частью одного произведения, но именно этот кусочек врезался юному Иосифу в память. Они говорили о бесконечности всего и о вечном подчинении.
Не правда ли – чудесный парадокс?!
И фокус! Эффект бескрайности!
Над Богом, который создает Миры —
Есть Бог, Того намного больший!
Но и над этим Богом – тоже Бог стоит!..
Который создал Бога меньше.2
Именно тогда он понял, что безграничной власти нет ни у кого – даже у Бога в которого верят миллионы. А раз так, то надо выбрать того, кому надо верно служить всю свою жизнь. И желательно, чтобы над самим этим господином, здесь на Земле, было как можно меньше других господ.
Но какие у юного тогда ещё Сосо были шансы? Бедный, забитый своим отцом с символическим именем Бесо́, маленький, худенький сельский мальчик со сросшимися двумя пальцами на ноге, переломанной рукой – откуда он мог знать, кто на самом деле были его родители. Ведь не мог же он просто так носить такое отчество: Бесович. Откуда он мог знать, что сросшиеся пальцы – это метка, а отчество – это настоящая правда, которая проявится в дальнейшей его жизни и в его делах в полном соответствии своему звучанию. А пока он усердно учил русский язык, чтобы поступить в Тифлисскую духовную семинарию. Он был пока не главным Бесом страны, а просто Бесо́вичем, то есть он был пока ещё маленьким бесёнком, кидающимся на своего отца с ножом. В его облике, как и в облике Бесо́ Джугашвили (в Православии того звали Виссарион) было действительно нечто бесовское, волчье, тёмное. Отсюда и его первая кличка: Коба.
Юный Сосо уже начинал догадываться о том, что он не от