Нацумэ Сосэки – Мальчуган (страница 16)

– А почему бы вам, знаете, не привезти сюда свою жену и не поселиться с ней вместе? – расспрашивала она.

– Да похож ли я на женатого? К тому же мне ведь всего двадцать четыре года.

– Ну и что же, в эти годы вам вполне естественно, знаете, иметь жену, – начинала она и приводила с полдюжины различных примеров: такой-то женился в двадцать лет, а у такого-то в двадцать два года уже двое детей и так далее. Я не знал что и возразить.

– Так что ж, знаете, – говорил я, подделываясь под ее говор, – и я в свои двадцать четыре года тоже бы женился. Не похлопочете ли вы за меня?

– Правда? – простодушно спрашивала она.

– Истинная правда! Я ужасно хочу жениться!

– И правильно. Все так, пока молоды.

– Я смущался и не мог найти, что ответить.

– А я решила, что у вас, господин учитель, уже есть молодая жена. Я ведь все время наблюдаю за вами.

– Вот оно что! Какой острый глаз! А почему же вы стали наблюдать?

– Почему? А потому, что вы все спрашиваете: «Нет ли письма из Токио? Нет ли письма?» – и каждый день с нетерпением ждете писем. Не верно разве?

– Я просто поражен! Удивительная проницательность!

– Верно ведь? Угадала?

– Верно. Пожалуй что угадали!

– Конечно, нынешние женщины не то что в старое время, тут зевать нельзя, лучше бы присматривать за ними.

– А что? Вы думаете, моя жена заведет себе в Токио любовника?

– Нет, разумеется, ваша жена верна вам, но все-таки… – Уф, отлегло от сердца! – Но тогда чего же за ней присматривать?

– Ваша верна, ваша-то верна, но…

– Но у кого-то не верна, да?

– Да почти что у всех здесь! Вы, господин учитель, знаете дочь этого Тояма?

– Нет, не знаю.

– Ах, еще не знаете? А она здесь первая красавица. Она, можно сказать, чересчур красива! И учителя из школы все называют ее «Мадонна, Мадонна». Еще не слыхали?

– Гм, Мадонна? А я-то думал, что это прозвище гейши!

– Нет, что вы! Мадонна – это иностранное слово, у иностранцев это, видно, означает «красавица».

– Вот оно что. Удивительно!

– Наверно, учитель рисования ее так прозвал.

– Кто? Нода прозвал?

– Нет, тот учитель, знаете, Ёсикава.

– Так что ж, эта женщина, она изменяет?

– Да, пожалуй.

– Видно, много она беспокойства доставляет. Так ведь с давних пор известно, что, если женщине дают прозвище, значит, она ведет себя не так, как следует. Верно ведь?

– Верно, верно! Были же такие ужасные женщины, как о-Мацу Ведьма или о-Хяку Мегера.

– И эта Мадонна такого же сорта?

– Эта Мадонна? Видите ли, дело в том, что учитель Кога, который вас к нам сюда рекомендовал, он, знаете, с ней помолвлен.

– Ну и чудеса! Этот «Тыква»? Вот не думал, что он такой покоритель женских сердец! Верно, что нельзя судить о человеке по его наружности. Надо быть осторожнее!

– А в прошлом году скончался его отец. До тех пор у них и деньги были, и банковские акции имелись, поэтому все шло хорошо, но потом, уж почему, не знаю, но только все пошло вкривь и вкось. Короче говоря, Кога-сан 29 слишком хороший человек, потому его и обманули. Свадьбу под каким-то предлогом отложили, а тут как раз появился этот старший преподаватель, и очень захотелось ему, говорят, отбить невесту.

– Как? Это – «Красная рубашка»? Ах мерзавец! Так я и думал, что неспроста он эту рубашку носит! Ну и дальше что?

– Кога повел переговоры через третье лицо, но Тояма все оттягивал, так как он многим был обязан Кога, и, не зная, что ответить, говорил только: «О, конечно, я хорошенько подумаю». Тем временем «Красная рубашка» через кого-то познакомился с Тояма и, уже как знакомый, стал ходить к нему в дом и в конце концов, знаете, сблизился с его дочерью. «Красная рубашка» – это «Красная рубашка», а девица – это девица, – словом, все о них говорят плохое. Сначала она дала согласие выйти замуж за Кога, а тут явился этот кандидат словесности, и она уже меняет Кога на него! А теперь-то, знаете, это уж непростительно. Как по-вашему?

– Конечно, непростительно! Ни теперь, ни завтра, ни послезавтра – да этого никогда простить нельзя!

– Потому-то и жалко Кога. Его товарищ, Хотта, решил пойти к старшему преподавателю и поговорить с ним по душам; но когда он пришел, тот ему заявил: «Я не намерен становиться между людьми, которые связаны помолвкой. Если помолвка будет расторгнута, тогда пожалуй. Но пока я ведь только поддерживаю знакомство с домом Тояма. В чем же я виноват перед Кога? В том, что я знаком с семейством Тояма?» Вот как он заявил! И Хотта пришлось вернуться ни с чем. Ходят слухи, что они с тех пор не ладят между собой.

– Как вы хорошо все знаете! И откуда вам известны все эти подробности? Я прямо восхищен!

– Да тут такая теснота, здесь все кругом известно.

Беда, когда слишком хорошо все знают! В таком случае, она, вероятно, знает и о моей истории с тэмпура и с рисовыми лепешками. Беспокойное здесь место! Однако благодаря ей я узнал, кто такая Мадонна, узнал и о взаимоотношениях между «Дикобразом» и «Красной рубашкой», – и это мне многое объяснило. Только вот что плохо: неясно, кто из них негодяй! Такому простаку, как я, пока ему не объяснят, самому не разобраться – что черное, а что белое; я и не знал, кого же из них мне держаться?

– Скажите, вот «Дикобраз» и «Красная рубашка», кто из них двоих лучше?

– Какой дикообраз?

– «Дикобраз» – это Хотта.

– Ах, вот что! Ну, если говорить, кто из них сильнее, то Хотта, видно, посильней будет; но, с другой стороны, «Красная рубашка» – кандидат словесности и человек способный. Теперь, если разбирать, кто симпатичней, то симпатичнее тоже «Красная рубашка». А вот школьники больше любят Хотта.

– Так в конце-то концов, кто ж из них лучше?

– А в конце концов – кто больше жалованья получает, тот, наверно, и лучше!

При таком ответе дальше расспрашивать было ни к чему.

Спустя два-три дня, когда я пришел из школы, вдруг с сияющим лицом явилась хозяйка.

– Вот оно, долгожданное! Наконец-то прибыло! – Это она принесла мне письмо. – Ну, читайте себе в удовольствие, – прибавила она и вышла.

Взяв письмо, я сразу увидел, что оно от Киё. Посмотрев наклейки, которые были на конверте, я понял, что из гостиницы «Ямасироя» письмо переслали к Икагину, а от Икагина переправили к Хагино. При этом в «Ямасироя» оно пролежало с неделю, – раз гостиница, так хотят, чтоб хоть письма у них гостили подольше! Я вскрыл конверт и увидел, что письмо очень длинное.

«Я, как получила письмо от мальчугана, думала, что сразу же и ответ напишу, но вот беда – простудилась и неделю пролежала в постели; вот теперь только и смогла, ты уж меня прости. К тому же я, не то что теперешние девицы, читать и писать не очень-то умею, даже такими каракулями и то с большим трудом пишу. Хотела попросить племянника написать, а потом – нет, думаю, сама постараюсь, а то мне перед мальчуганом неловко будет, если я не сама ему напишу. Сначала нарочно написала черновик, а потом начисто переписала. Переписала-то я за два дня, а над самим письмом четыре дня просидела. Может, трудно тебе будет читать – неразборчиво, но только я изо всех сил старалась, и ты, пожалуйста, дочитай до конца».

Это вступление было так написано, что и в самом деле разобрать было трудно. Не только иероглифы кривые, это бы еще ничего, – Киё писала больше хираганой 30, и, хоть знаки препинания были расставлены, пришлось изрядно поломать голову, чтобы разобрать, где кончается одно слово и где начинается другое. При моем нетерпеливом характере, если бы мне кто-нибудь дал пять иен и попросил: «Прочти-ка вот это длинное неразборчивое письмо», я бы отказался, но тут я очень терпеливо прочитал все с начала до конца. Я прочитал, это верно, но потратил столько усилий на само чтение, что никак не мог уловить смысла, и пришлось перечитывать снова. В комнате стемнело, и стало еще хуже видно. Наконец я вышел на веранду и, усевшись там, стал внимательно рассматривать письмо. Налетел осенний ветерок, пошевелил листья на банановом дереве, обвеял меня и потянул письмо за собой в сад. Последний листок бумаги зашелестел у меня в руках, – казалось, выпусти его, и он улетит вон туда, к плетню. Меня это нервировало.

«Мальчуган по натуре прямой, но только слишком вспыльчивый, и это меня беспокоит, – писала Киё. – Надавал разных прозвищ, – смотри, настроишь людей против себя, не нужно так делать. Уж если даешь прозвища, то об этом можно только Киё написать. Говорят, в провинции люди плохие, – будь поосторожней, не попади в беду. Погода тоже там непостоянная, не то что в Токио, – смотри, не простудись, когда спишь. Письмо твое, мальчуган, слишком коротенькое, не понять мне, как там твои дела, уж в следующий раз напиши мне подлиннее. Что в гостинице дал пять иен на чай – это хорошо, но не будет ли тебе потом трудно? В провинции ведь можно полагаться только на деньги, поэтому постарайся быть побережливее. С деньгами не пропадешь. Наверно, тебе не хватает на карманные расходы, вот я и посылаю переводом десять иен. А те пятьдесят иен, что ты мне дал, я думаю, пригодятся на то время, когда мальчуган вернется в Токио и будет обзаводиться своим домом, поэтому я снесла их на почту на хранение. Правда, пришлось взять оттуда эти десять иен, но сорок там еще осталось».

Вот уж действительно расчетливый народ эти женщины! Пока я, задумавшись сидел на веранде с письмом Киё в руках, старуха Хагино раздвинула фусума 31 и принесла мне ужин.