Нацумэ Сосэки – Мальчуган (страница 15)

Так вот, я считаю, что всех школьников из общежития нужно строго наказать и, кроме того, заставить их публично принести свои извинения в присутствии учителя, по отношению к которому они так вели себя. Вот что я понимаю как надлежащие меры! – Этими словами он закончил свое выступление и шумно опустился на прежнее место.

Все молчали. «Красная рубашка» снова принялся протирать свою трубку. А я почему-то очень обрадовался. Получилось так, что все, что я хотел сказать, все полностью за меня высказал «Дикобраз»! Я такой бесхитростный человек, что сразу же начисто позабыл о недавней ссоре и с искренне благодарным лицом обернулся к «Дикобразу», но «Дикобраз» сделал вид, будто ничего не замечает. Немного погодя он снова поднялся.

– Да, я забыл тут сказать. В тот вечер дежурный преподаватель ушел с дежурства и отправился, кажется, на горячие источники. Это недопустимо. Коль скоро человек принял на себя обязанность присматривать за школьным помещением, то воспользоваться тем, что его некому упрекнуть, и уйти принимать ванну – это серьезный проступок. Школьники школьниками, а по поводу этого случая, я надеюсь, директор особо укажет лицу, на котором лежала ответственность за помещение школы.

Странный тип! Только что, казалось, похвалил, и тут же сразу выставляет напоказ твою оплошность! Конечно, я пошел на источники без всякого умысла, – просто я знал, что прежние дежурные уходили, и думал, что здесь это в порядке вещей. Но теперь, когда меня так отчитали, я понял, что и в самом деле виноват. Ничего не скажешь – получил по заслугам! И я еще раз встал и сказал:

– Это верно, я во время дежурства уходил на горячие источники. Это очень нехорошо. Извините! – и снова сел.

Все снова расхохотались. Что ни скажу – они все равно смеются. Ну и люди! А вы-то сами могли бы так решительно при всех признать свою вину? Нет, не могли бы! Вот потому, наверно, и смеетесь.

Потом директор школы сказал:

– По всей вероятности, других мнений нет, так что я хорошо все обдумаю и приму меры.

Кстати, расскажу здесь и о результатах этого заседания: школьников из общежития на неделю посадили под домашний арест, и, кроме того, они передо мной извинились. Если бы они не извинились, я хотел тогда же уволиться и вернуться в Токио. Однако все вышло так, как я рассказываю, и из-за этого в конце концов получилась ужасная история.

Но об этом дальше, а в этот момент директор объявил, что заседание продолжается, и сказал:

– Что касается нравов наших учеников, то они должны совершенствоваться под облагораживающим воздействием учителей. И для начала желательно, чтобы учителя по возможности не посещали ресторанов и тому подобных заведений. Впрочем, могут быть и исключения – ну, если устраивается, скажем, обед по случаю чьих-либо проводов; но я прошу не ходить поодиночке в не очень-то первосортные места, например в закусочные, где торгуют гречневой лапшой или рисовыми лепешками.

Едва он это произнес, как все опять засмеялись. Нода, взглянув на «Дикобраза», сказал: «Тэмпура!» – и подмигнул ему, но «Дикобраз» не обратил на него внимания. И поделом!

Голова моя работала плохо, и я не очень-то понял, что говорил «Барсук», но когда он сказал, что учителю средней школы не годится ходить в закусочные с гречневой лапшой и тому подобным, я подумал, что для любителя поесть вроде меня это просто немыслимо. Раз так, пусть бы с самого начала выбирали да нанимали себе учителя, который бы не любил гречневую лапшу! А то, ничего не сказав, сперва объявили приказ о зачислении, а потом говорят о том, что лапшу есть нельзя и рисовые лепешки тоже. Это серьезный удар для таких, как я, у кого нет других удовольствий.

В это время снова заговорил «Красная рубашка»:

– Учителя средней школы с давних пор занимают подобающее им место в высших слоях общества, поэтому они не должны стремиться к одним только чувственным наслаждениям. Это в конечном счете оказывает дурное влияние на характер. Однако человек есть человек, и очень трудно жить в провинции, в тесном городишке, где нет никаких развлечений. Следовательно, необходимо найти для себя какие-нибудь возвышенные, интеллектуальные радости – например, ходить на рыбную ловлю, или читать художественную литературу, либо сочинять стихи.

Молчал, молчал – и вдруг его прорвало! Ну, знаете, ежели выезжать в море удить «удобрения», повторять: «Горький – русский писатель», усаживать свою любимую гейшу под сосной да сочинять стихи про то, как «лягушка прыгнула в старый пруд» 28, – если это возвышенные радости, тогда глотать тэмпура и есть рисовые лепешки – тоже возвышенно! Чем поучать других, лучше хоть выстирал бы свою красную рубашку! Я не выдержал и крикнул ему:

– А свидания с Мадонной – это что? Тоже интеллектуальное развлечение?

На этот раз никто не засмеялся, только все удивленно переглянулись. А «Красная рубашка» потупился с удрученным видом. Я им покажу! Они у меня еще узнают!

Единственный, кому я сочувствовал, это был «Тыква». Когда я сказал о Мадонне, бледное лицо его побледнело еще больше.

Глава 7

В тот же вечер я съехал с квартиры. Когда, вернувшись домой, я принялся укладывать свои вещи, хозяйка спросила:

– Разве вам было здесь не совсем удобно? Может быть, вас что-нибудь раздражает, вы скажите, – мы все уладим!

Я очень удивился. Почему это на моем жизненном пути попадаются все вот такие бестолковые люди? Не то уезжай, не то оставайся – не поймешь, что им надо. Совсем с ума посходили. С такими даже ругаться не стоит, это ниже достоинства эдокко. Я привел рикшу и сразу же покинул этот дом.

С квартиры-то я съехал, а вот куда деваться, не знал.

Рикша спросил:

– Куда ехать?

– Ты молчи и поезжай за мной, а я пока соображу, – сказал я и быстро зашагал вперед.

Проще всего было отправиться пока что в гостиницу «Ямасироя», но оттуда все равно пришлось бы уезжать, так что, по сути, это только лишняя проволочка. Похожу по городу, авось попадется на глаза какой-нибудь дом с вывеской «Пансион» или что-нибудь в этом роде. Куда судьба приведет, там и сниму себе комнату.

Бродя по тихим, уютным кварталам, я попал в конце концов на улицу Кадзиямати. На этой улице располагались дворянские дома, а гостиниц и пансионов не было. Я уже было подумал, что нужно вернуться куда-нибудь в более оживленные кварталы, как вдруг счастливая мысль пришла мне на ум. Я вспомнил, что на этой улице живет дорогой моему сердцу учитель «Тыква». Он был местный уроженец, имел собственный дом, перешедший к нему от его предков, и, конечно, должен был хорошо знать все, что делается по соседству от него. Наверно, он сможет посоветовать мне, где поселиться. К счастью, я однажды заходил к нему, так что примерно представлял себе, куда идти, и мне не пришлось долго разыскивать его дом. «Кажется, здесь», – и, наудачу, подойдя к двери, я спросил:

– Простите, пожалуйста! Можно?

Из дома вышла пожилая женщина лет пятидесяти, держа в руке старинный светильник. К молодым женщинам я тоже не испытываю неприязни, но когда вижу пожилых, у меня становится как-то очень хорошо на душе. Может быть, это оттого, что я был так привязан к Киё и мне казалось, что ее душа переселяется во всех старух. Эта женщина со вдовьей прической очень походила на самого «Тыкву», видимо это была его матушка.

– Ах, заходите, пожалуйста, – сказала она.

– Да мне бы только на минутку, повидать…

Она позвала хозяина дома, и когда тот вышел, я рассказал ему о своих делах и спросил:

– Не знаете, нет ли где-нибудь подходящего жилья для меня?

– Да-а, вам, должно быть, нелегко, – заметил «Тыква». Подумав, он сказал: – У стариков Хагино, здесь рядом, в переулке, найдется, где поселиться. Их всего двое, и они даже как-то обращались ко мне с просьбой: «У нас, мол, есть свободная комната, и чем ей зря пустовать, порекомендовали бы какого-нибудь надежного человека. Мы смогли бы сдать». Не знаю, правда, как сейчас, сдают они или нет А лучше всего пойдемте-ка вместе да спросим! – И он пошел со мной.

В тот же вечер я поселился у Хагино, сняв у них комнату со столом. Но самое удивительное: едва я выехал от Икагина, как на следующий же день Нода с полным спокойствием занял там мою комнату. Это даже меня поразило. Кажется, кругом одни только прохвосты, и каждый готов надуть другого. Как это отвратительно!

Раз мир так устроен, то пропаду я в конце концов со своей прямолинейностью, если не стану поступать как все. Выходит, что с ворами и сам воруй, а не то будешь жить впроголодь. Ну, а если честно не проживешь, стоит ли тогда и жить-то? Эх, чем поступать в училище и зубрить там математику и прочие бесполезные вещи, лучше бы мне на те шестьсот иен открыть молочную лавку. Открыл бы я лавку, тогда и Киё была бы со мной неразлучно и мне не пришлось бы жить в далеких краях и беспокоиться, что там с моей бабушкой! Пока мы были с ней вместе, я этого не замечал, и только когда заехал в эту глушь, понял, какой Киё добрый человек. Женщин с таким хорошим характером редко встретишь, хоть всю Японию обойди! Когда я уезжал, бабушка была нездорова, а что с ней теперь, я не знал. Вот, наверно, обрадовалась, получив письмо, что я ей недавно послал! Однако пора бы и ответу быть, и я уже два-три дня только об этом и думал. Меня это очень тревожило, и я часто спрашивал свою хозяйку, нет ли мне письма из Токио. Но она всякий раз с огорченным видом отвечала: «Нет, ничего нету». Здешние хозяева, в отличие от Икагина и его жены, были дворянского происхождения – следовательно, оба были люди благовоспитанные. Правда, старик хозяин по вечерам каким-то диким голосом читал нараспев утаи – тексты из старинных классических пьес, и это было трудно переносить, но зато он не приходил ко мне когда ему вздумается и не говорил: «заварю-ка чайку», как Ика-гин, – и это было очень отрадно. Старушка хозяйка иногда заходила ко мне в комнату и беседовала со мной на разные темы.