Наташа Ридаль – Анникка (страница 28)
– Хорошо, идем. Я только скажу Ванде Федоровне, что ухожу.
– Нет, Дашенька, тебе с нами нельзя, – твердо сказал Михаил Андреевич.
Тогда она поняла. Солнечный свет сделался невыносимо ярким.
– Ты пришел за ним? Пожалуйста, не надо…
Отец молчал и только смотрел на нее, всё так же печально улыбаясь.
– Додо! – в отчаянии крикнула Ада и села на постели.
Она была в своей комнате, в печи потрескивали поленья, горела лампа, отбрасывая блики на темное оконное стекло. У ее кровати стояла Ванда Федоровна.
– У Дениса Осиповича сейчас доктор Стуккей. Брат рассказал, что вас забрали на Гороховую. Хотите, я попрошу Владимира Генриховича после осмотреть и вас?
– Нет, – быстро ответила Ада, сообразив, чего опасалась Ванда Федоровна. – Я в порядке, спасибо. Как Додо?
Ванда отвела взгляд.
– Очень плох.
Ада встала и начала одеваться. Ее руки мелко дрожали, так что застегнуть пуговицы на платье удалось только с третьего раза. Ванда Федоровна наблюдала за ней из-под полуопущенных век.
– Должна заметить, Ада Михайловна, что ваше поведение в последнее время…
– Да? – Ада резко выпрямилась.
– Ваши отношения с Денисом Осиповичем определенно вышли за рамки дружеских. Это неприлично. Вы компрометируете себя.
– Я его невеста.
Ванда Федоровна удивленно выгнула бровь. Пока она не пришла к заключению, что постоялица тронулась умом, Ада поспешила объяснить:
– Любовь Давидовна вернулась в Петроград. Мы виделись с нею. Оказалось, что она получила развод и снова вышла замуж. После этого Денис Осипович сделал мне предложение. Однако, – добавила Ада, заметив, как пристально смотрит на нее Ванда, – мы не совершили ничего предосудительного, если вы об этом подумали.
В дверь постучали, и на пороге возник Шпергазе.
– Доктор уходит.
Они перешли в соседнюю комнату. Владимир Генрихович Стуккей стоял возле умывальника и вытирал руки полотенцем.
– Лихорадка усилилась, – вздохнул он. – Я сделал всё, что мог. Остальное зависит от организма больного. Меняйте холодные компрессы и почаще его обтирайте. Ознобы будут сменяться жаром.
– Но он поправится? – спросил Владимир Федорович.
Стуккей снова вздохнул и взял с кресла саквояж.
– Я бы не торопился с прогнозом, однако смею предположить, что, если господин Брискин доживет до утра, шансы на выздоровление будут.
Ада, пошатнувшись, оперлась о комод. В висках стучало:
Владимир Федорович вышел проводить доктора.
– Я останусь с Денисом Осиповичем и буду выполнять все предписания, – сказала Ванда Федоровна.
– Нет, – решительно возразила Ада. – Я останусь.
Хозяйка всмотрелась в ее лицо, потом покачала головой:
– В болезни нет ничего романтического. Напротив, она отвратительна. Боюсь, ваши чувства к Денису Осиповичу могут не выдержать такого испытания.
– Видит Бог, как я благодарна вам за заботу, Ванда Федоровна. Но я не могу сейчас оставить его. Понимаете?
Ванда поняла по-своему:
– Конечно, это ваш долг, – сдалась она. – Хотя бы поешьте. Я приду утром. Если ночью вам понадобится помощь, будите Владимира в любой час.
Ванда Федоровна вышла, притворив дверь, а Ада робко приблизилась к кровати Додо и с трудом его узнала – черты его лица заострились, кожа приобрела землистый оттенок, на губах высыпали прозрачные пузырьки. Сменив компресс, Ада села рядом, закрыла глаза.
Додо то дрожал в лихорадке, то покрывался испариной. В бреду он что-то бормотал, но к утру затих, и его сиделке сделалось совсем жутко. Вдруг он открыл глаза. Слегка повернув голову, он сфокусировал взгляд на Аде и хрипло произнес:
– Они вас не тронули?
Она замотала головой, прижала ладони ко рту и разрыдалась. И откуда только взялись слезы? Она не плакала ни в камере на Гороховой, ни в кабинете следователя, когда Николай сообщил ей, что Брискина расстреляют, ни возле ямы в лесу, уже считая его мертвым, ни после, пока он боролся за жизнь. Теперь же слезы текли по ее щекам, и она не могла их удержать… Неужели самое страшное позади?
– Отчего вы плачете? – просипел Додо. Он обвел взглядом комнату. – Почему я здесь? Я помню, как ждал выстрела… Было темно… Помню, как упал, ничего не чувствуя. Я умер?
– Нет, Додо, – Ада наклонилась к нему со стаканом воды. – Вот, выпейте. Вам надо много пить.
Он сделал несколько глотков и закрыл глаза.
– Отдыхайте, – прошептала Ада. – Но сначала поклянитесь, что не оставите меня.
Нагнувшись к его губам, она расслышала:
– Само собою, не оставлю. И что это вам в голову взбрело?
Додо обличает убийцу
Перед завтраком их навестил Владимир Федорович. Додо спал, Ада снова сменила компресс на его лбу.
– Я посижу тут, а вы идите поешьте, – настоял Владимир.
В столовой большого дома все уже были в сборе. Ванда Федоровна осведомилась о состоянии Брискина, Маруся попросила показать колечко с бриллиантом, которое поблескивало на безымянном пальце Ады.
– Это правда, что Додо сделал вам предложение? Мне казалось, вы проводите с ним время просто за неимением более подходящей компании. Так вы его любите?
– Что за неуместный вопрос, Маруся? – нахмурилась Ванда Федоровна. – Денис Осипович – достойный, честный человек и, как выяснилось, разведенный. Он уважает Аду Михайловну. Так отчего ж ей не выйти за него?
– Пока вы были в Петрограде, Лиза проболталась, что дядя осчастливил ее предложением руки и сердца, – радостно сообщила Маруся. – Обе свадьбы можно сыграть в один день! Как будет чудесно!
– Не спеши, стрекоза, пусть Денис Осипович сперва поправится, – сказал старик Шпергазе, пресекая дальнейшие разговоры о свадьбах.
Додо выздоравливал медленнее, чем хотелось Аде, которая продолжала ухаживать за ним. Первую неделю он почти всё время спал. Доктор Стуккей регулярно приходил делать перевязки, наблюдал за гематомами. Ада старалась не думать о том, что Додо пришлось вынести побои в застенках Чека. Его лицо оставалось бледно-серым, пузырьки на губах лопнули и подсохли, покрывшись неприятными корочками.
– Боже, какой он страшный! – воскликнула Лиза, заглянувшая к больному через несколько дней после возвращения «контрабандистов».
Ада вздохнула. Она осознавала, что и сама сильно осунулась и подурнела. Подруга неверно истолковала ее вздох:
– Я знаю, милая, он тебе нравился. Не стану спрашивать, что ты чувствуешь теперь, когда от него почти ничего не осталось. Ты ведь всё равно выйдешь за него из жалости и чувства долга.
У Ады не было сил возражать Лизе, равно как и разубеждать остальных – уверенных, что она приняла предложение Додо лишь потому, что ей не подвернулось других вариантов. Обитателям «Виллы Рено» было невдомек, что эти двое, даже утратив внешнюю привлекательность, по-прежнему искрили в коротком замыкании при любом прикосновении. Они не говорили о своих чувствах, и всё же каждый их взгляд, каждый жест, каждая интонация были исполнены любовью.
Одна неделя незаметно перетекала в другую. Сначала Ада кормила Додо с ложки, потом он стал обходиться без ее помощи. Обычно она читала ему или пела, или молча готовилась к урокам с девочками, а он так же молча наблюдал за нею. Когда он спал, Ада выходила, чтобы позаниматься с Марусей и Таней.
Иногда без видимых причин Додо мрачнел и находил предлоги, чтобы остаться одному. Ада подозревала, что это связано с его самочувствием. Он, разумеется, никогда не жаловался, а Стуккей уходил от прямого ответа:
– Огнестрельная рана почти зажила. Дениса Осиповича беспокоит другая полученная травма. Но уверяю вас, Ада Михайловна, это не смертельно.
Она терялась в догадках и в то же время делала вид, что ничего не замечает. Рано или поздно Додо поправится, нужно лишь немного потерпеть.
Еще одна тема, которая по умолчанию не обсуждалась, – анонимный донос. Мысли о нем неотступно преследовали Аду. Что будет, когда Пекка Саволайнен узнает, что его план по устранению Брискина провалился? Предпримет новую попытку? Додо, конечно, не станет прятаться от опасности и примет вызов. Именно поэтому, в тайне от него, Ада обратилась за помощью.
В солнечный субботний день в самом конце февраля она поехала в гости к Лизе и ее матери. Пробыв у них недолго, Ада засобиралась домой, однако, выйдя на дорогу, повернула в противоположную сторону. Бывший комиссар по уголовным делам говорил, что живет на Приморском шоссе напротив дачи Танеева. Ада это запомнила.
Когда она подходила к дому Лео Мутанена, финн расчищал дорожку во дворе. Заметив незваную гостью, он прищурился: