Наташа Кер – Красные резиновые сапоги на рыбьем меху (страница 1)

Наташа Кер

Красные резиновые сапоги на рыбьем меху

Сборник рассказов

для взрослых,

которые когда-то были детьми.

«Носите детство с собой и вы никогда не состаритесь»

Том Стоппард

Вместо пролога

Лежу в кровати. Злость капает из глаз горячей смолой. От отчаяния плюю в потолок .

Слюни, как обычно, отвечают моросящим ленинградским дождиком.

Да провалиться ему, этому Димке! Когда я вырасту, меня будет муж с шоколадными глазами -человек-гора! Он будет громко смеяться! Нет! МЫ будем громко смеяться! А ещё он будет старше меня на семь лет и ..похож на Депардьё : выпученные глаза, кривоватый нос. И челкой будет дергать: вот так- я откидываюсь на подушку, но, промахнувшись, размазываю по простыне недоеденный вчера бутерброд, - Доннер веттер нох айнмаль!- ругаюсь по-дедушкински. Пытаюсь отскоблить масло от простыни. Выгрызаю его зубами, оставляя на простыне слюнявые пятна вперемешку с маслом. Плююсь. Ладно, потом что- нибудь придумаю.

Вскакиваю, хочу спрыгнуть на пол, но стукаюсь макушкой об потолок. Сплю я на втором этаже. Его долго и нудно над кроватью сестры надстраивал папа. Всегда забываю, что выросла.

Лицомвалюсь на кровать, не подозревая, что только что вслух проговорила свою судьбу, закрепив ее доисторическим немецким ругательством. Я - Аглая. И, похоже, я только что

сломала себе нос. Бурчу лицом в подушку- представляю, как лежу в луже крови. - Ой, это сопли. - Мелодично шмыгаю носом.

Набухшие веки тяжелые, словно стальная решетка молочного магазина напротив. Шварк- день закончен.

Сижу в туалете, втихаря утащив с собой альбом сестры. Сестра всегда что-то коллекционирует. По-взрослому- аккуратно. Хочется сделать реверанс после каждой перевернутой страницы.

Открытки городов : Амстердам, Брюссель, Лиссабон, Страсбург, Париж ..

Сердце вдруг устраивает вальсирующий падам падам- так пела Эдит Пиаф позавчера по радио. Интересно, как это переводится?

За окном нулевая температура. «Атмосферная влажность- девяносто два процента »- сообщает диктор радио , сидя на углу кухонного холодильника. -Таким вот замороженным голосом наверное разговаривают между собой старухи - сосули, свесившись до второго окна сверху, - думаю я.

В туалете я знаю наизусть каждый сбитый уголок кафеля.

Надо мной шкаф с папиными инструментами - железный оркестр. Он играет лишь тогда, когда дирижера загоняют в угол.

Наверное, играл бы чаще, если бы по любви. А не «отдых - это смена работы».

Справа повесилась длинная стремянка с красными клавишами.

Только здесь я чувствую себя наедине с Парижем.

-Я обязательно увижу весь этот мир!- говорю почему-то вслух и рву ручку двери, в первый раз не пряча альбом под свитером. Возвращаюсь, чтобы все-таки натянуть трусы. Опять выхожу. У мамы вверх ползет правая бровь. Это одна из высших степеней осуждения . Мне восемь...

Сестре привезли тюльпаны .Черные. Прямо из Амстердама.

Мама в восторге. У сестры восторга не видно. Она вообще редко эмоциональничает . На это у нас есть мама.

Хватаясь за сердце «твои три минуты опоздания стоили мне трех седых волос», она обычно добавляет по нарастающей: »Ларису Малеванную после каждого спектакля увозят на скорой». Далее- выдержанная пауза. И в заключении -выжидающий взгляд орла.

Мама всегда и все контролирует - Если не я , то кто же? - указательный палец дирижерской палочкой зависает в воздухе.

»Да никтО!» - отвечает в моей голове почтальон Печкин.

Папа просто сидит.

Курит и смотрит перед собой.

Почти, как наша собака : ее карие глаза торчат из кресла.

«Мою чашку не трогать» - выходя из кухни, говорит он. - Меня тоже. - вторит его уходящая спина.

Тюльпаны мама подрезала и разворошила в вазе. - Восторг! - произнесла она, улыбнувшись себе в зеркало. Сестра молча вышла из кухни.

А я решила, что тюльпаны- мои любимые цветы.

Но пусть они будут не чёрные.

Черни и я

Учительница музыки Ядвига Львовна Кац была типичной героиней своего времени.

Как и все сорокалетние учительницы восьмидесятых, она носила

юбки-трапеции семидесятых. Эпоха, когда ее еще коротко звали Ядя.

Когда она еще была огого! Теперь же под трапецию легко было поддеть штанишки-«для тепла». А еще - туфли на танкетке цвета охры с бомбошками. Те, что приехали прямо из Венгрии. Будапешт. Город мечты, теперь уже не сбывшейся.

За утренним кофе Ядвига Львовна не по- учительски плевала в тушь. »Ленинградская»- банальное название. Слюнявила огрызок импортного карандаша. Под жирной стрелкой исчезали бирюзовые бусинки глаз.

Раскаленная плойка, кусала за висок. В отражении ей теперь таинственно улыбалась Барбара Брыльска. Ну, или почти: главное, не приглядываться.

Одним движением Ядвига подхватила термос с склизкой овсянкой. Больной желудок- бич всех учительниц музыки ; говорят, у них вредная работа.

Накинув пальто в дрипочку, учительница выпорхнула за дверь. Термос стукнулся о старинные завитушки перил и поддал ей по ноге.

Ядвига Львовна была легка во всех проявлениях. Она легко злилась на меня. Думаю, это была часть ее работы.

«Здесь надо через третий палец, а ты вот аш сюда !«- верещали ее украинские корни, которые она усердно скрывала.

«Ноги у неё идут прямо от бедра!»- восхищенно говорила мама, видимо, будучи уверенной, что у всех остальных этот процесс идёт как- то иначе.

Я мечтала поджечь здание музыкальной школы.

Разработала план: как совершить поджег, чтобы огонь не перебрался на магазин «Цветы Болгария».

Цветы я обожала. Однажды, прогуляв всем классом математику, мы дружно испугались и побежали в цветочный. Пробежав мимо кудряшек фрезий и леденцов тюльпанов, остановились у нарциссового ведра.

-

Так, каждый берет по нарциссу и пихает под пальто. - скомандовал Димка. Утащив двадцать четыре нарцисса, мы, потупив взгляд, явились к математичке.

-

Ну что вы, ребятушки...- Ираида Михална неожиданно заплакала и, спрятав распухший нос в букет, как-то по-детски чихнула. Над ней поднялось желтоватое облако пыльцы.

Но вернемся к музыке.

Придя домой из школы, я наткнулась на помятую картонку: «Тори не гуляла». Вот черт: семейная черная метка сегодня досталась мне.

Собака лежала в кресле: »Все окей, я подожду до вечера- не впервой.» - и улыбнулась мне орешками глаз. Сглотнув воздух, я перевернула картонку. Дело сделано : «Тори гуляла».

Я точно не попаду в рай.

На кухне меня ждал каток из застывшего жира на говяжьем бульоне. Чугунным пузом с шариком пупка крышка, казалось, защищала суп от нападения. Из кастрюли стволом выглядывала говяжья кость. Двумя руками сталкиваю крышку, тянусь за поварешкой и с размаху ударяю по ледяному катку.

-Ух тыы! -говорю вслух.-Прям как лед на Неве.- Ударяю еще.

Есть расхотелось, от вида жира даже немного подташнивало. Я схватила кусок черного хлеба, оставшийся с завтрака. Утопив его в подсолнечном масле и как следует просолив, заглотила, практически не жуя. Прошла в черноту гостиной, нащупала рожки будильника. Пятнадцать минут еще никому не повредили- прошептала я, укрываясь папиным свитером.

Через час, раскрыв глаза, я схватилась за папку с нотами.

Затем - пять этажей прыжков через четыре ступеньки. До сих пор удивляюсь, как ни разу не сломала ногу.

Около дома мерзла трамвайная остановка. Вылепленные из воска люди и две голубых елки перед портретом Брежнева.