Наташа Фаолини – Присвоенная по праву сильнейших (страница 44)

Ульф – послом северных народов, объединившим дикие кланы. Эйнар – главой гвардии и хранителем закона.

Рикар – моим голосом в совете.

Лисандр, чьи шрамы теперь кажутся лишь напоминанием о силе, а не уродством – главным советником и дипломатом.

А Кайлен… он стал верховным магом, изучая тайны Артефакта и оберегая мир от магических угроз, все так же не упуская случая подразнить меня своей ядовитой усмешкой.

Они все еще соперники. Они все еще спорят за мое внимание, за право поцеловать меня перед сном или посидеть рядом за ужином. Но в их соперничестве больше нет ненависти. Есть лишь любовь – разная, сложная, но настоящая.

Даже Вард и Кайлен нашли общий язык.

Их примирение не было громким событием. Оно не произошло на поле боя или на совете лордов. Оно случилось тихо, поздно ночью, спустя почти год после Великого Единения, в том самом заброшенном саду, где Кайлен впервые предложил мне свои уроки.

Я нашла их там случайно, выйдя подышать ночным воздухом. Они стояли у полуразрушенного фонтана, и тишина между ними была тяжелой, наполненной годами ненависти и невысказанной боли.

Первым заговорил Вард. Я никогда не видела его таким. Его обычная властная аура исчезла, оставив лишь тень уставшего, сломленного человека.

– Я знаю, что простого «прости» никогда не будет достаточно, – сказал он, глядя не на Кайлена, а на темную воду в фонтане. – То, что я сделал… оно не имеет прощения. Я каждый день живу с ее лицом перед глазами.

Кайлен молчал, его лицо было непроницаемой маской.

– Я был молод, – продолжал Вард, и в его голосе слышалась горечь. – Ослеплен жаждой стать героем, спасителем. ЯУбедил себя, что ее жертва необходима. Что это единственно верный путь. Я лгал себе, Кайлен. Я мог найти другой способ. Должен был. Но я выбрал самый легкий и самый страшный. Я пожертвовал ею, чтобы стать тем, кем я стал. И я проклят этим.

Он медленно вынул из-за пояса небольшой, потертый ритуальный кинжал, но не протянул его Кайлену, а просто положил его на бортик фонтана между ними.

– Я знаю, что ты хочешь моей смерти, – сказал Вард тихо. – Я не буду сопротивляться. Если твоя месть принесет покой ее душе и твоей, то так тому и быть. Это долг, который я готов заплатить.

Он стоял перед своим злейшим врагом, безоружный и уязвимый, впервые в своей жизни полностью отказавшись от контроля.

Кайлен смотрел на кинжал, затем на Варда. Его лицо было бледным в лунном свете, а в глазах плескалась буря.

Я видела его ненависть и боль, желание отомстить. Но замечала и что-то еще. Усталость. Бесконечную усталость от этой ненависти, которая сжигала его изнутри столько же, сколько вина сжигала Варда.

– Ты думаешь, ее душа жаждет мести? – наконец произнес Кайлен, и его голос был тихим, но острым, как осколок стекла. – Ты думаешь, Лиара хотела бы, чтобы я стал таким же, как ты? Убийцей, чьи руки в крови близких?

Он медленно взял кинжал. Вард не дрогнул.

Кайлен смотрел на лезвие, на котором, казалось, все еще виднелись следы старой крови. А затем, с резким, полным ярости и боли движением, он швырнул кинжал в самую глубокую часть заросшего пруда.

Раздался тихий всплеск.

– Я никогда тебя не прощу, Вард, – сказал Кайлен, и в его голосе звенела сталь. – Никогда. Но она… она бы простила. И ради нее, – он сделал паузу, с трудом выговаривая слова, – ради Софии, которая теперь несет на себе наши общие метки, мы должны научиться стоять на одной стороне. Не как братья. Никогда больше. А как Опоры одного мира.

Он не протянул ему руку. Он просто посмотрел Варду в глаза, и в их взгляде было не прощение, а горькое, тяжелое принятие. Принятие их общего прошлого и будущего.

С той ночи они не стали друзьями. Но война между ними закончилась. И этого было достаточно.

В тот же год жрецов распустили.

Старец и его ближайшие последователи, пытавшиеся захватить власть, были изгнаны. Орден жрецов был реформирован, и теперь он служит не своим амбициям, а миру и Артефакту.

Все сложилось как нельзя лучше.

Я смотрю на своих детей, на свой новый, яркий мир. Я вспоминаю ту серую, одинокую жизнь, которая у меня была.

Финик был прав.

Тот мир не нуждался во мне. А этот… я не просто спасла его. Я стала его сердцем. И наконец-то, спустя столько времени, я могу с уверенностью сказать – я дома.