Наташа Айверс – Моя ведьмочка (страница 2)
Бабушка Луна — последняя в нашем роду, кто называет себя ведьмой вслух и с такой гордостью, что верят ей безоговорочно. Высокая, с прямой спиной, седыми волосами, собранными в пучок, и губами цвета спелой вишни — даже с утра пораньше. Её глубокий, бархатный голос — мой личный оберег с детства. Стоило ей начать петь — про лесных духов, про звёзды, про древние тайны, — я засыпала мгновенно. Все тревоги исчезали, будто кто-то аккуратно выметал их из моего сознания и уносил куда-то далеко-далеко вместе с плохими снами.
Ба не помнит толком своих родителей. Говорит, её мать была из древнего ведьминского рода. Они пережили гонения: магию запретили, школы закрыли, гримуары сожгли. Ведьмам под страхом смерти запретили ворожить. Её родителей казнили за укрывательство ведьм. Ба вырастили родственники у которых были лишь крупицы магии. И моя мама уже родилась в мире, где от магии остались только страшилки и сказки, рассказываемые шёпотом, чтобы пугать непослушных детей. А потом запрет вроде как сняли — но что толку-то? Магия будто сама ушла вместе с драконами, что улетели за горизонт и унесли силы с собой.
Говорят, преследования ведьм начались потому, что группа ведьм решила усилить свои способности с помощью древнего ритуала — и всё пошло не так. Взрыв энергии расколол стихии, небо полыхнуло огнём, и драконы, которые ещё тогда жили рядом с людьми, падали с небес, обугленные и ослеплённые магическим штормом.
Ба рассказывала, что в древние времена драконы не просто летали где-то далеко — они сами были источником магии. Они делились ею с этим миром и с людьми: вплетали свою силу в ведьминские заклинания, помогали тем, кто был достоин, иногда даже одаривали их драконьей кровью и наделяли магией. Так и появились великие магические рода.
Но когда люди захотели ещё больше магии — вырвать её силой, без спроса, с помощью запрещённого ритуала — драконы отвернулись. Ба говорит, что они собрали остатки своей мощи, открыли портал и ушли в другой мир, унеся с собой всё, что наполняло землю магией.
Ба всегда замолкала на этом месте и только вздыхала:
— Люди сами всё испортили. Драконы дали людям силу — чтобы быть ближе к природе, стихиям и друг к другу. А жадность всё сгубила.
Без магии люди повернулись к технологиям — Ба говорила, у них просто не было выхода, и за сто лет они настроили заводов, придумали машины и телефоны, построили целые города из стекла и бетона, научились летать без крыльев и разговаривать друг с другом с любого конца света. Но она всегда бурчала, что техника «фонит» и «мешает магии работать как надо». А мама при этом только фыркала: «Ничего не фонит — просто ты не умеешь пользоваться микроволновкой».
Когда Ба была маленькой, она умела зажечь свечу щелчком пальцев или поднять ложку в воздух. Сейчас всё, что у неё осталось, — это дар предсказания и удивительный талант находить потерянные вещи. Когда мне было семь, я спрятала свой дневник под подушку, уселась на неё, думая, что обхитрила бабушку, но Ба не только его отыскала, но и ещё рассказала, что я там понаписала. Она мне тогда торжественно объявила, что я совершенно точно не выйду замуж за Егора из соседнего подъезда и мы не заведём восемь собак и пятерых детей, потому что во втором классе я буду сидеть с Егором за одной партой и наблюдать, как он ковыряется в носу и кушает козявки. У меня потом весь вечер уши горели так, что можно было греть чай.
И да — во втором классе я наотрез отказалась сидеть рядом с Егором. Сказала учительнице, что якобы плохо вижу и мне надо на первую парту. С тех пор так и повелось: я всегда выбираю место поближе к доске — пусть вызывают чаще других, зато всё слышу первой, замечаю первой. Может, поэтому я и привыкла не прятаться и не бояться, а быть всегда на виду.
Но я, конечно, не такая уж смелая Только Милана знает, что Ба называет меня ведьмочкой. Никто больше. Милка никогда не смеялась надо мной, не подшучивала — просто принимала это как часть меня. Точно так же, как если бы у меня были веснушки или нос с горбинкой. И за это я люблю её даже больше, чем за воскресные вафли в пекарне её мамы.
А вот мама — полная противоположность моей бабули. Юркая, быстрая, у неё всё всегда под контролем. Кроме Ба, конечно. Если кто и может вырастить лимонное дерево на подоконнике в феврале — так это она. Мама с удовольствием возится с садом и своими зелёными питомцами. Многие говорят, что её травы и цветы удивительно быстро растут и цветут даже зимой — прямо настоящее «чудо». Но мама только фыркает и отвечает, что это никакое не волшебство, а умение и труд. И если кто и умеет одинаково сильно любить Ба и при этом каждый вечер ворчать на неё за ведьмовщину — это тоже мама.
— Мама! — шипела она бабушке, думая, что я не слышу. — Ну зачем ты забиваешь ей голову этими сказками? Магия не запрещена — ну и что? Её почти нет. Пусть живёт нормально, как все. Пусть сдаёт экзамены, идёт учиться, получает настоящую профессию. Ну зачем ей твои эти волшебные фокусы?
Когда я была младше, я сердилась на мамины слова. А сейчас я уже взрослая и понимаю — всё правильно. После школы я мечтаю поступить на ветеринара — лечить настоящих кошек и собак, а не искать драконов, которых всё равно уже не вернуть. Хотя Хмм. А существовали ли они вообще?
Я закидываю тетради и спортивную форму в рюкзак, проверяю карманы — телефон, ключи — всё на месте. Потом выхожу на кухню. Там пахнет кофе и какой-то травой, которую Ба подмешивает в тесто «для силы ведьм» — сама говорит, что без этих печенек её предсказания были бы «как дырявый зонтик — толку ноль».
Если мне повезёт, я успею стащить хотя бы одну, прежде чем мама опять начнёт ворчать, что Ба «разводит магию на кухне».
В кухню заходит бабушка. Вообще-то её всегда слышно задолго до того, как она появляется в дверях. Шелест шёлкового халата, побрякивание браслетов, резкий запах гвоздики.
— Стефания, сегодня тебе нельзя идти в школу, — торжественно заявляет бабушка, вставая в дверях и обращаясь к нам ко всем. — Карты сказали: день поворотный в её судьбе. Лучше оставайся дома!
— Мам! — мама закрывает глаза в попытке справится с гневом. — Хватит пугать ребёнка своими предсказаниями. Она и так всю прошлую неделю просидела дома. И даже когда ей стало получше, ты сказала, что идти в школу опасно!
— Магия не врёт! — обижается бабушка. — И заболела она не просто так! Это знак того, что ей нельзя было идти в школу. И сейчас карты говорят, что сегодня произойдёт событие, которое изменит ход её жизни. И не только её.
Я вскидываю брови. Заболела я, кстати, тоже совершенно по-дурацки — шапку сдуло ветром и унесло куда-то под забор, поэтому пришлось идти домой без неё. Буквально пять минут до подъезда — и привет, больное горло. Мама три дня отпаивала меня чаем, Ба пихала свои зелья и тёрла мне грудь каким-то странным настоем, а папа, мой дорогой папуля, приносил мне вкусняшки после смены и сиял, когда я наконец начала что-то есть и не хрипеть при каждом слове.
Вот и сейчас папа, всегда спокойный, железный полицейский, прервал спор мамы и бабушки одним простым вопросом:
— Ей грозит опасность? — спросил он, глядя Ба прямо в глаза.
Ба на секунду растерялась — что бывает редко. Потом всё-таки выдохнула и сдалась:
— Нет, её жизни ничто не угрожает.
Папа только кивнул, глядя на меня — мол, иди. А мне и не терпелось — ещё бы! Пока я тут кашляла и глотала зелья Ба, в школе появился новенький. Говорят, красавчик, но по этой отфотошопленной фотке Милы ничего толком не разглядишь. Да и одноклассники ведут себя странно — что-то уж слишком изменили свои привычки. Нет, надо самой всё увидеть.
Я чмокнула всех по очереди — Ба в висок, она пахла свежими травами. Маму — в щёку, от неё шёл запах кофе и тёплой мяты, которую, видимо, она собирала сегодня утром в её любимом зимнем парнике. Папу — приобняла, а он погладил меня по голове, пожелав «Хорошего дня, котёнок» — и упорхнула в коридор, уже вытаскивая телефон. Школа зовёт.
Глава 3
Зима в нашем городе подходит к концу — снежные узоры на окнах давно растаяли, а хруст под ногами сменился на мокрое хлюпанье в серой каше грязного снега, которая местами разливается в широкие лужи. Вот и сегодня — сплошная слякоть. Ветер норовит стащить с меня шапку и распутать шарф, а сверху ещё сыплет мокрый снег вперемежку с дождём. Снег липнет к ресницам, забивается за воротник. Я поглубже нахлобучиваю свою старую шапку — пусть страшненькая, зато тёплая — и крепче обматываю шарф, вцепившись в концы так, будто это последняя ниточка, за которую я держусь, чтобы не быть унесённой этим противным пронизывающим ветром.
Спасает только пуховик. Без этого надутого, неприглядного на вид кокона я бы уже совсем промокла насквозь и продрогла.
— Стеф! Подожди меня! — из-за поворота выныривает Милана — та самая верная подруга, с которой я каждое утро делю этот тротуар и свои мысли о будущем.
Она запрыгивает на бордюр, балансируя, будто канатоходец. Куртка на ней — розовая, с пушистым мехом на капюшоне, ботинки модные, чуть поблёскивают мокрыми носами. Шарф болтается развязанным, грудь нараспашку, а волосы торчат во все стороны.