Наташа Айверс – Клятва Хана (страница 1)
Наташа Айверс
Клятва Хана
Пролог
Он грубо распахнул полог шатра и толкнул её внутрь. Здесь не было ни придворных, ни свидетелей. Теперь можно было не притворяться.
Он смерил её холодным, оценивающим взглядом.
— Кажется, перед тем как отдать, они забыли выбить из тебя горделивость и непокорность, — произнёс хан медленно, по-уйгурски.
Она молчала, не выказывая страха. Ни было ни слёз, ни мольбы. Только выпрямленная спина и прямой взгляд, полный упрямой храбрости.
Она приняла свою судьбу, но не смирилась.
Он задержался взглядом на её свадебном наряде. Тонкий, струящийся шёлк цвета распустившейся сливы. Рукава, расшитые золотыми нитями и жемчугом, тянулись до пола. На шее — ожерелье из белого нефрита — гладкого и матового — того самого камня, который в Поднебесной считался символом чистоты, добродетели и небесного происхождения. Он знал: такие украшения разрешалось носить только женщинам из дома императора — и лишь по особому указу. Волосы собраны в сложную причёску, усыпанную шпильками в форме фениксов и магнолий.
Она была слишком красивая и гордая.
Он чувствовал, как что-то тёплое, почти нежное прокралось под рёбра и заскреблось — точно запертый зверь, выл и царапался когтями из самого нутра. Он мгновенно подавил это. Раздавил, как мерзкого степного скорпиона, посмевшего вылезти из укрытия. Такие вещи нельзя допускать. Такие чувства — опасны. Особенно к чужеземной девчонке, только что выданной ему в жёны в качестве политической разменной монеты.
Он шагнул ближе и — зачем-то — снова заговорил. Хотя знал: она не понимает уйгурского.
— Раз уж мы теперь женаты, — бросил он глухо, — стоит ли откладывать то, что всё равно неизбежно? Скрепим союз. Сейчас.
Он сам не понял — это был приказ или предупреждение.
Его глаза стали холодными, как полированный стальной клинок. На скулах заходили желваки. Он злился. Не на неё — на себя. Он ведь хотел быть терпеливым. Ещё до свадьбы говорил себе: даст ей время привыкнуть, приглядеться, понять, с кем имеет дело.
А потом всё рухнуло. Стоило ей появиться вечером на пиру — и он потерял самообладание.
Как только они вышли из-за пиршественного стола, он сорвался. Поспешил. Повёл себя не как хан, а как мальчишка, увидевший игрушку и сразу захотевший ею завладеть. Моя. Никому не отдам.
«Вот же шайтан!» — в сердцах выругался про себя сын Кагана. Он сам себя не узнавал.
Он пытался заставить себя поверить: «Она такая же. Такая же, как остальные».
Он смотрел в её ясные глаза, обрамлённые длинными ресницами, но взгляд снова и снова возвращался к её губам — сочным, пухлым, будто созданным для поцелуев. Хотелось коснуться их, узнать, какие они на ощупь: тёплые ли, мягкие ли. В ней была обманчивая, почти фарфоровая хрупкость, но за этой хрупкостью он чувствовал жар налитого, упругого, женственного тела.
И в нём уже поднималась буря. Стихия, которую, как он начал подозревать, утолить сможет только она сама.
Но вслух он сказал другое:
— Ну, давай посмотрим, что мне передали.
Принцесса замерла всего на миг, но он всё равно уловил её короткий, почти неслышный вдох — будто он оскорбил её тем, что говорил о ней как о вещи: ценной и редкой, но всё же вещи.
Но ему — наследному хану — было всё равно. По крайней мере, он изо всех сил пытался убедить себя в этом.
Она быстро опустила глаза, чтобы спрятать вспыхнувшие на лице страх и растерянность, а потом медленно подняла взгляд, наблюдая за ним из-под ресниц. И стояла прямо. Без движения.
Как будто это не он приказывал, а она — позволяла.
Хан подошёл ближе. Почти вплотную. Его шаги были беззвучны — как у хищника, подкрадывающегося к добыче. Он поднял руку — неторопливо, с ленивой грацией. Пальцы сомкнулись на тонкой ткани, скрывавшей её грудь.
Полупрозрачный шёлк, расшитый цветами сливы и нитями цвета нефрита, дрогнул под его пальцами.
А потом — резкий рывок. Раздался хруст, и ткань соскользнула с её плеч, тяжело собравшись у запястий. Шёлк лёг на кожу, как кандалы. Она не дрогнула, не отступила, только тело предавало её: грудная клетка вздымалась слишком часто, а подбородок едва заметно подрагивал.
И всё же лицо её оставалось непроницаемым.
Она не заслонилась, не отвернулась, только сжала кулаки и крепче стиснула зубы, и устояла. Когда-то она стыдилась собственного тела, избегала зеркал и ненавидела то, что видела в отражении: слишком полную грудь, округлые бёдра и тонкую талию. Слишком женственную.
Но Ма Суань — наставница, наложница в прошлом — однажды сказала: «Такая грудь сделает мужчину беспомощным. Это не слабость, госпожа. Это — оружие». И Ли Юн запомнила. С того дня она училась владеть телом, как мечом.
Сейчас она видела: он смотрит и не может отвести глаз. Смотрит дольше, чем хотел бы, — и это она тоже запомнила.
Не ей надо было стыдиться, а ему — тому, кто до этого мгновения не видел в ней женщину. Только трофей. Добычу.
Они стояли друг напротив друга.
Она — юная и красивая. Обнажённая до пояса, но не сломленная. Он — хищник, у которого впервые дрогнули пальцы.
И тогда она снова вспомнила слова Ма Суань: «Мужчина — это лук. Натянешь слишком туго — сломается. Слабо — не выстрелит. Но если поймаешь нужное напряжение твоя стрела попадёт точно в цель». Она видела, как его взгляд потемнел — тяжёлый, сосредоточенный. Рука потянулась к ней. Он хотел дотронуться до её груди.
Она приготовилась к грубости, к боли.
Но его пальцы дрогнули. Хан сжал кулаки. Костяшки побелели. Он хотел что-то сказать или сделать. Но не сделал.
— Брачная ночь окончена, — глухо бросил он. — Тебе принесут одежду взамен испорченной.
Он резко развернулся и вышел. Полог шатра колыхнулся и упал, как занавес.
Тишина.
Ли Юн не шевелилась. Только спустя несколько долгих ударов сердца — выдохнула. Одна-единственная слеза скатилась по её щеке — тёплая, но не жалобная. Её мысли были холодны и чётки.
Она не проиграла. Нет.
«Ты должна быть ветром, Юн, — говорила Ма Суань. — Не стеной. Не огнём. Ветер пронзает — и остаётся в груди».
Она станет для него ветром. Ветром степи. Он не заметит, как начнёт искать её глазами. Она перестанет спать спокойно, будет видеть её во сне. Он запомнит эту ночь.
И с неё начнётся путь Ли Юн.
К его сердцу.
К месту, которое она займёт — в его жизни. В его душе.
Месту, достойному принцессы.
Глава 1
Она никогда не забудет свой последний день в дворце. Тени фонарей дрожали на стенах.
Когда она сбегала от нянек, то всегда бежала к маме. Мама пахла сладко, как цветы сливы, а её мягкие руки всегда находили лицо доченьки, скользили по волосам, и весь мир становился светлее.
Вот и сегодня она сбежала, чтобы разузнать, как поправляется мамочка. Она кралась босиком, скользя вдоль стен, прячась за высокими ширмами, за массивными колоннами с драконьими головами. Её сердце билось так громко, что, казалось, его услышат.
Но она всё равно шла.
Она не должна была быть здесь. В комнате сегодня пахло по-другому. Горьким. Кислым. Чем-то неправильным. Но мама обрадовалась, когда увидела её – в её глазах промелькнула слабая искра жизни.
И только когда раздались шаги в коридоре, мама кивнула ей на ширму.
Ли Юн замерла за высокой перегородкой, стараясь не дышать, не шевелиться, не выдать себя даже вздохом. Она знала, что её ищут. Но никто не догадается искать здесь – в последнем месте, куда ей бы разрешили ступить.
Вошёл Он.
Она видела его со спины. Его тёмные одежды с вышитыми золотыми драконами отражали свет фонаря. Видела его руки — длинные, с тонкими, сильными пальцами.
Она не видела его лица, но видела лицо мамы. И слезу, скатившуюся по её щеке.
— Её достанут, — прошептала мама. — Если не сейчас, то позже. Спаси её!
Он молчал.