Натаниэль Миллер – Воспоминания Свена Стокгольмца (страница 51)
– Что же ты делал столько времени, если не разговаривал?
– Убирался. Много пек. Хлеб хорошо сохранится до весенней поездки в Рейнсдирфлию.
– Теперь будут болтать, что я одержим уборкой и хлебопечением.
– Ну, люди и не такое болтают.
Тапио отправил Риттера восвояси с луковицами, которые вяли в Сером Крюке, предложил ему привести в Рейнсдирфлию жену, чтобы та смогла познакомиться с «самым северным шведом на свете». Но с наступлением весны Риттерам, вероятно, оказалось сложно пересечь Вудфьорд по опасному вскрывшемуся льду, потому что, пока Тапио был в рейнсдирфлийском домике, они не появились. Желая усилить окружавшую меня таинственность непонятными деталями, Тапио накрыл Риттерам стол. Он оставил им настоящую трапезу в виде темного кукурузного хлеба и даже сдобрил кофе сахаром и сухим молоком. Тапио рассчитывал, что кофе застынет, а разморозившись от тепла плиты, будет готов для питья. Риттеры изумятся истовым монашеством Свена-Стокгольмца, а Хильмар Нойс снабдит их недостающими подробностями.
Детство Скульд проносилось мимо. Я старательно раздувал в себе последние искры юношеского энтузиазма, только Рауд-фьорд ничего подобного долго не терпел. Других детей – товарищей по играм рядом, разумеется, не было, жизнь была слишком неопределенной. Арктика требовала твердости и усердия. Неосторожных она изнашивала или гнала прочь, как прогнала Илью, Мишу, Людмилу, маму Скульд, оставляя только людей с окостеневшим панцирем. Я давно усвоил, что решившим выжить в Арктике нужно выбрать один из двух вариантов – или уподобиться медведю, который, словно титан Кронос, не имеет семьи и цепляется за себя, как за последнюю глыбу вскрывающегося пакового льда. Или можно уподобиться лисе – избегать постулатов, но учиться быстро. Вырыть нору и цепляться за тех, кто может тебя вытерпеть.
Бедняге Скульд приходилось довольствоваться лишь компанией мрачного, хоть и любящего ее одноглазого шведа. К счастью, еще у нее был Макинтайр, который периодически нас навещал, и Тапио, который, к моему личному изумлению и потрясению, оставался с нами. Менялись сезоны, шли года, а Тапио не выказывал желания покинуть Рауд-фьорд или доверить практическое образование Скульд кому-то другому. Его неизменное присутствие в жизни девочки – никаких перемен настроения, никаких колебаний – имело огромное значение.
Однако кроме Брюснесета существовал еще и внешний мир, а в нем – Ольга. Я убеждал Скульд писать моей сестре по множеству причин. В основном потому что я знал, что Ольга с огромной радостью наладит непосредственные отношения с внучкой, а я сам оказался совершенно никчемным корреспондентом.
Ольга беспокоилась о Скульд, ведь лишившаяся матери девочка до сих пор была для нее загадкой. Думаю, сестра очень боялась, что Скульд вырастет второй Хельгой, словно малышке досталась плохая генетика, а мои нерегулярные письма недостаточно ее утешали. Исправить ситуацию могла только сама Скульд, но она от писем воздерживалась. Как обращаться к человеку, которого не знаешь?
В 1939 году, летом которого Скульд исполнилось тринадцать, она начала задавать вопросы о женской физиологии, ответить на которые я не мог ввиду отсутствия практических знаний.
– У тебя… кровь идет? – запинаясь, спросил я.
Нет, сказала Скульд, но она наблюдала эстральные циклы у лис и медведей – брачные игры, эффект запаховой дорожки и так далее – поэтому, разумеется, сделала определенные выводы.
– Ну, боюсь, ты исчерпала скудный лимит моих познаний на эту тему. Почему бы тебе не спросить у бабушки?
Наконец получив ясную причину, Скульд быстро написала Ольге. Мне свое письмо она показать не пожелала, что я счел добрым знаком, а ответ получила в течение двух месяцев, что по меркам высоких широт Арктики – чуть ли не скорость телеграфирования.
– Хочешь услышать, что она пишет? – спросила Скульд, хихикая.
Мне очень хотелось.
– Ольга говорит, что, когда к ней в первый раз пришли месячные, она подумала, что это гемофилия, как у бедного царевича. Она на четыре дня заперлась в кладовке и выходила лишь глухой ночью за едой и водой.
– Кое-что смутно вспоминается, – отозвался я. – Мама спрашивала про кухонные полотенца. Они все разом исчезли, и никто не знал, куда.
– Да, точно. Ольга надеется, что у меня будет иначе, и шлет список вещей, которые нужно попросить у дяди Чарли. Он, мол, щепетильничать не будет.
– Отличная мысль.
– Список включает книги и шоколад.
– Да уж, лекарства сильнодействующие.
Прямотой то письмо полностью соответствовало характеру Ольги и беззаботным не было. Бедняга Арвид стал жертвой смертельного ЧП: он упал с гнилых мостков и был найден несколько дней спустя. Тело запуталось в старой сети и раскачивалось под причалом. Арвиду не было и шестидесяти. Новоиспеченная вдова Ольга скучала по Арвиду и по его неиссякаемой доброте, но чувствовала себя не столько опустошенной, сколько выбитой из колеи. Поняв, что сидеть в пустом доме непрактично, она отдала себя на милость Вилмера, но решила, что нетерпимой, осуждающей свекровью не будет никогда. Когда просили, она помогала с внуками, нянчилась с ними, но на глаза особо не лезла. У Ольги были разные дела в городе, одни серьезнее других. В последние годы жизни Арвида, под давлением тех, кто ее знал и восхищался ею, Ольга устроилась секретарем в Шведскую федерацию рыболовства во внутренних водоемах и почти сразу же стала незаменимой. Теперь Ольга входила в профсоюз Шведского балтийского рыболовства, и, хотя ловлей рыбы или другой мужской работой заниматься не собиралась, заключение коллективных договоров без нее казалось немыслимым.
Скульд, в свою очередь, тотчас прониклась любовью и восхищением к моей сестре, их послания летали с очаровательной регулярностью. Но стоило Ольге предложить, чтобы внучка навестила ее в Стокгольме, Скульд отвечала нехарактерным молчанием. Ее представления о цивилизации портились от недостатка контактов, и мне не хватило совести их опровергнуть. Каждый год мы по-прежнему ездили к Макинтайру – он тоже навещал нас, порой по три раза за лето, – и даже этот суетливый лагерь, грязный и шумный, до предела напрягал терпение Скульд к жизни за пределами бесплодного севера. Ее домом был Рауд-фьорд, другого она не желала.
Наш мир, строгий и организованный, как диорама, перевернулся в 1941 году. В начале августа старший помощник капитана норвежского судна высадился на берег и сообщил, что нам нужно уезжать. Всем нам. Тапио вышел поговорить с моряком, а я по привычке остался в хижине. К моему ужасу, такая же привычка сформировалась у Скульд. Она больше не носилась по берегу с дикой безудержностью за компанию с любыми прибывшими в Элисхамну моряками. Только отметив пятнадцатилетие, Скульд «остепенилась». Она и раньше серьезно относилась к опеке Тапио, но сейчас и к работе, и к жизни проявляла ответственность, едва ли не б
В Скульд чувствовались лучшие качества Тапио и Хельги – его сосредоточенность и азарт, ее отзывчивость и обезоруживающая прямота, хотя мне казалось, что с годами Тапио в ней проявляется ярче. А мои качества в ней проявлялись? Если да, это стало бы комплиментом в собственный адрес, ведь я гордился всеми ее поступками. Скульд восторгалась известными жительницами Шпицбергена, в первую очередь Ванни Вольдстад[30], но в упор не понимала, почему они приезжали и уезжали, почему не хранили верность нашему холодному побережью. Думаю, ей хотелось сделать больше, чем они, не создавать ненужных связей и конфликта интересов, стать больше чем ровней любому охотнику Арктики.
Появление норвежского чиновника в Элисхамне полным сюрпризом не стало. Слухи поползли годом раньше. Признаюсь, когда Макинтайр сообщил мне, что немцы захватили Польшу, я не обратил внимания. Но в 1940-м, когда они оккупировали Норвегию и Данию, глаза пришлось открыть даже самым отрешенным от мира отшельникам.
– Кто такие нацисты? – спросил я тогда Тапио.
– Плохие немцы.
Я с изумлением на него посмотрел.
– Нет, они хуже обычных немцев. Это фашистская партия, ныне контролирующая перекормленную, погрязшую в предрассудках страну. В своих проблемах они винят евреев, желают отравить всю землю своим утопическим мировоззрением и перебить неугодных. Может, и хорошо, что твоего друга-анархиста уволокли в Сибирь. Никогда не думал, что скажу такое, но с русскими ему лучше.
И вот год спустя война добралась даже до нас. Тапио сказал, что немцы придут в Свальбард. Старший помощник капитана сообщил ему, что все поселения эвакуируются. Планировалось уничтожить даже шахты, чтобы они не достались врагу. Британцы, канадцы и норвежцы объединили усилия, чтобы переправить нас в безопасное место. Операцию с фальшивой напыщенностью назвали «Перчатка». Всех эвакуировали в Англию, ибо Норвегия как вариант уже не рассматривалась. В число эвакуируемых входили и две тысячи русских, которые впоследствии могли добираться домой так, как считали нужным.
– Папа, я не хочу ни в Англию, ни в Швецию, – заявила Скульд.