Натаниэль Миллер – Воспоминания Свена Стокгольмца (страница 44)

– А ты неплохо питался, – заметил он без тени злорадства. – Даже пахнешь иначе. Мясом скота?

Я кивнул, вдруг не желая рассказывать Тапио ничего о том, чем занимался, из страха нарваться на его осуждение.

– А ты? – спросил я. – Что ты делал последние четыре с половиной года?

– Охотился, – проговорил Тапио, явно считая такой ответ достаточным.

В этот момент в хижину вошла Хельга со Скульд за спиной. В руках, вверх ногами, она держала четырех белых куропаток. На нас она посмотрела с мягким любопытством.

– Ваши? – спросила она Тапио. – Или мне считать их подарком к нашему новоселью?

– Тапио, позволь представить тебе мою племянницу Хельгу и ее дочь Скульд. Хельга, это мой дорогой друг и учитель Тапио.

– А-а, финский социалист, – проговорила Хельга. – Много о вас слышала. Очень рада познакомиться.

– Я тоже рад, – отозвался Тапио, коротко и чопорно кивнув седеющей головой.

Как ни странно, но я почувствовал, что улыбаюсь.

– А это что за шельмец? – спросил я, подняв щенка, который заснул, едва мы приблизились к печи. Пузом кверху, он демонстрировал бесстыдное безразличие к любой возможной опасности. Крохотное сердечко билось, как крылья камнешарки.

– Это пес, – ответил Тапио.

– Вижу. А как его зовут?

– Зачем мне называть его? Щенок и щенок. Тем паче, он не мой, а твой.

О моих делах Тапио знал куда больше, чем я в принципе мог выяснить у него о его собственных. Тапио навещал Макинтайра и многое слышал. Не сомневаюсь, что за годы нашего необщения Тапио вытерпел немало лишений, но за редким исключением он считал, что его истории рассказывать не стоит, либо же подобная откровенность нарушала его особый негласный кодекс.

– О смерти Эберхарда я услышал с большим сожалением, – сказал он, когда в первый вечер вместе мы сидели за столом, традиционно каждый со стаканом тминной водки, который незаметно пополняла Хельга.

Скульд посапывала на коленях у Тапио. Всегда разборчивая в своих пристрастиях, малышка явно оценила что-то в запахе нашего финского гостя: изощренно лишенный человеческих нот, он казался немного металлическим, как у ветра, метущего по рифленому железу.

– Собак я не люблю, – проговорил Тапио, объясняя свою позицию Хельге, – а вот Эберхард мне нравился.

– Поэтому Чарльз нашел мне нового пса? – спросил я.

– Нет, Макинтайр считал, что ты еще не готов.

– Вот и я не уверен, что готов.

– Не готов, так будешь. Собаки, как дети. – Тапио посмотрел на Скульд. – Жуткие твари, которых все костерят, пока не наткнутся на приличную. Это тварь приличная. В ней норов чувствуется.

Определить, кого он имеет в виду, Скульд или щенка, было сложно.

– Я выбрал его из помета дворняг в Ню-Олесунне. Другие щенки слишком лебезили и заискивали, а этот очертя голову несется навстречу неприятностям, будто у него снежная слепота. Почти как ты.

Мне расспрашивать Тапио о его планах совершенно не хотелось, а вот Хельга подобных угрызений совести не испытывала. С типичной для себя прямотой она спросила Тапио, как долго он планирует остаться, потом даже заявила, что мы живем на острие бритвы, и если он не задержится хоть ненадолго, то по возвращении обнаружит наши высохшие тела сидящими за столом в позе подавленного смирения; мол, выживет, наверное, лишь пес, потому что у него хватит ума съесть малышку. Я забеспокоился, опасаясь, что Тапио плохо отреагирует на такие разговоры. Но он встретил ее пристальный взгляд и поднял стакан.

– Она мне тоже нравится, – заявил он. – Характером скорее финка, чем шведка. Воображение восхитительно мрачное. Kippis!

Хельга опустошила свой стакан, третий или четвертый по счету.

– Так какие планы, финн?

– Я собирался арендовать ваши домики в Бискайяхукене. В зимний сезон охотиться в угодьях Ормсона, по необходимости посещая Брюснесет. Понятно же, что Свен не станет использовать фьорд максимально эффективно. На дворе октябрь, и я не заметил никаких приготовлений. Ловушки в плачевном состоянии, путики не разведаны. Он скорее будет кутить на грязных улицах Пирамиды, чем заниматься своими делами.

Я растроганно взглянул на старого друга.

– Как хорошо, что ты вернулся! – сказал я.

Получилось так, что в Баскском Крюке Тапио провел совсем немного времени, фактически перезимовав в Рауд-фьорд-хитте. В маленькой хижине было тесновато, но мы нашли место друг для друга, и, к моему бесконечному удивлению и восторгу, Тапио неплохо поладил с Хельгой. Он восхищался ее острым языком и не раз говорил мне, что видит в ней «человека убежденного». А однажды, когда Тапио охотился, Хельга призналась мне: Тапио ей нравится, потому что он смотрит на нее иначе, чем большинство мужчин. Мол, он относится к ней как к равной. Я чуть не обзавидовался.

Шкур и кожи значительно прибавилось: мы втроем работали в нечеловеческом режиме Тапио и по очереди носили Скульд. Малышка сопровождала нас в любую погоду, кроме самой холодной и сырой. Тихая, внимательная даже при многочасовом выслеживании пугливых зверей, она почти никогда не капризничала; а в редких случаях, когда оставалась в хижине, злилась до полной безутешности.

Щенка я назвал Сикстеном, около месяца злился на него по поводу и без – шумный, грязный докука-разрушитель, он сравниться не мог с Эберхардом, – а потом вдруг понял, что не могу без него. Во многих отношениях он очень напоминал моего старого друга.

Нечистопородный, как Эберхард, Сикстен, вне сомнений, был, скорее, пастушьей собакой, чем ездовой. Преимущественно черный окрас разбавлялся белыми носочками, белой маской на морде и белой полосой на носу; уши тянулись вверх с почти фанатическим упорством. Живые желтые глаза практически не мигали. Чем старше становился пес, тем сосредоточеннее они казались. В молодости он был таким активным, что словно вибрировал. Когда Сикстен следил за движениями какой-нибудь птицы или зверя, голова у него резко поднималась и судорожно дергалась, почти как у ящерицы. Сикстен был продувной бестией с бесконечным потенциалом к выполнению сложных задач и бесконечным желанием учиться или хулиганить, но его эмоциональный интеллект был менее изощренным – скорее, как грубый инструмент – иначе, чем у Эберхарда.

Пес был плохо подготовлен к встрече с посторонними, да и вообще ко всему новому, но при этом встреч таких страстно желал. Весной к нам пробились первые суда, и, пока норвежский корабль укрывался от страшного ветра, моряки высадились на берег посмотреть, что нам нужно. Сикстен встретил их с невероятной смесью радости и угрозы. Рычал и вилял хвостом он с одинаковой силой, поэтому норвежцы не знали, бежать им, пнуть пса или опуститься на четвереньки и позволить как следует себя облизать. Крики пользы не приносили. Сикстен отличался упрямством и, вопреки желанию угодить, бесспорно, обладал некоторыми неприятными склонностями.

Однажды Сикстен погнался за чайкой и провалился под лед. Мне пришлось вытаскивать его, полуживого и совершенно невозмутимого. В ходе того инцидента я лишился кончиков двух пальцев и одного пальца целиком.

В придачу к моей травме под конец лета снова сгорела хижина. Удивительной особенностью шпицбергенского угля является то, что, уступая углю из других регионов по многим характеристикам, он спекается в небольшого размера штуф, потом горит невероятно долгое время. Разумеется, порой это плюс, но за штуфом нужно присматривать. Горка погасших углей порой таит страшную разрушительную силу. Этим опасно любое сгоревшее топливо, но шпицбергенский уголь – вдвойне.

К счастью, на тот момент небольшая весенняя уборка была у нас в самом разгаре. Вещи мы вынесли, хижина фактически пустовала. В ходе уборки и для профилактики повторения первого катастрофического пожара я старательно выскреб трубу металлической щеткой, затем как следует вычистил саму топку. Лучи солнца падали косо, с тех пор как в печь загружался уголь, минуло несколько часов. Золу в металлическом ведре я принес на берег и вывалил там, полагая, что прилив окончательно ее охладит. Не учел я того, что вдруг поднялся сильный ветер.

Вернувшись в хижину, я драил полы пемзой. Тапио, решив, что я прекрасно справлюсь с такой работой, отправился на охоту со Скульд и Хельгой. Во фьорде, на некотором расстоянии от берега, он приметил кольчатую нерпу и решил, что стоит выехать на разведку на лодке. Сикстен рыскал по берегу в поисках существ, достаточно разложившихся, чтобы заняться ими вплотную. Сильный ветер поднялся внезапно, как бывает на севере, и захлопнул дверь. На полу оказались рыхлый снег, мелкие осколки льда и крупный камень, которым я тщетно припирал дверь. Заворчав, я вернулся к работе. Вскоре ветер стих, но вместо тишины паузу заполнили треск и щелканье, доносящиеся с внешней стороны стены. Отложив пемзу, я вышел на улицу.

Передний фасад Рауд-фьорд-хитты уже пылал. Кусочек шпицбергенского угля размером не больше желчного камня с ветром прилетел от кромки воды, но вместо того чтобы над склонами Брюсвардена пронестись на север и, не причиняя ущерб, утонуть в Северном Ледовитом океане, наткнулся на мою хижину и прекратил полет. Ветер распалил и раскалил его докрасна. Абсолютно сухая обшивка стала прекрасным топливом.

– Тьфу, пропасть! – выругался я.

Я мог лишь спасать оставшиеся внутри мелочи – всякую всячину, имеющую важность лишь для четверых людей, цепляющихся за жизнь в этих суровых условиях, как паразиты за луну-рыбу. Поэтому, прижав ко рту шерстяное одеяло, чтобы защититься от агрессивного дыма, я вынес книги, запасы консервов и пряностей, кастрюли и сковороды, письма, снаряжение и, наконец, Бенгта и Фридеборг, своих обветшавших, но живучих сотрапезников из льняных мешков, обожаемых Скульд так же сильно, как осуждаемых Тапио (Ингеборг, сотрапезницу номер три, парой месяцев ранее растерзал и сожрал Сикстен). Когда я перенес все относительно ценное с сентиментальной или другой точки зрения на расстояние, которое счел безопасным, и в наветренную сторону, я во второй раз в жизни встал поодаль и наблюдал за пожарищем. Услышав жалобный вой, я обнаружил, что Сикстен вернулся и смотрит то на хижину, то на меня, вероятно, в надежде разглядеть хоть где-то подобие логики.