Натаниэль Миллер – Воспоминания Свена Стокгольмца (страница 34)

В итоге я заставил ноги остановиться, а глаз – смотреть не вниз, а вдаль. Я свистнул Эберхарду, который убежал вперед. Пес обернулся, скептически посмотрел на меня, наверное, подумав об ужине и о тепле у растопленной печи, но двинулся обратно пружинящей походкой, которой я всегда восхищался. Потом я присел на холодный камень и попытался раскурить трубку, использовав меньше пяти драгоценных спичек. Хижина внизу сама казалась камнем, создавая впечатление незыблемости, только я знал правду. Даже старейшие камни Шпицбергена могут быть сметены в море безжалостной дробящей силой внезапного метеорологического гнева.

Под мерцающим небом хижина то и дело вспыхивала красным, словно раскрывая свою истинную суть. Но красный неизменно гас, превращаясь в холодный, горький серовато-коричневый – цвет бесплодной земли. Сейчас я смотрел на хижину, напрягал глаз и вытирал его рукавом. Свет отражался оранжевым в окне с подветренной стороны, но даже когда облака заволокли садящееся солнце, сделав пейзаж серо-белым, окно продолжило светиться. В море монохромности оно сияло, как маяк. У меня появились две мысли. Первая была безумной или свидетельствовала о моем безумии. Сколько я мечтал о том, чтобы кто-то поддерживал в хижине тепло и уют. После долгой работы тяжело возвращаться в пустую, холодную хижину. Пожалуй, это было самой тяжелой частью моего отшельничества. И, возможно, сейчас мои мечты воплотились в ирреального компаньона, потому что в бухте не было кораблей, а на берегу – шлюпок.

Вторая мысль была логичнее. На огромном пространстве, где расстояние почти невозможно оценить на глаз, свет порой выкидывает невероятные фокусы. Там, где находился я, солнце могло скрываться за тучами, а со стороны хижины светить. Есть ли в таком заявлении смысл? На мой взгляд, нет. Иначе почему оставшаяся часть Брюснесета растворилась в оттенках серого?

К этому феномену следовало относиться хладнокровно. От других он ничем не отличался, то есть по-настоящему не отличался. Но любопытство сделало свое дело, поэтому я положил трубку в карман и с меняющего цвет неба переключил внимание на свои сапоги. Остаток пути до дома я прошел размеренным шагом. Размеренный шаг поддерживает жизнь.

За сорок метров до хижины мои подозрения подтвердились. Свет в окне шел не снаружи, а изнутри. Он был ровным и желтоватым. Масляные лампы. Я попытался приготовиться к любым возможным вариантам. Это какой-то незнакомый норвежец? Или шелки?[17] Что опаснее?

Я знал, что это не Макинтайр, ведь он ясно дал понять, что впредь без предупреждения не появится, да и в любом случае приезжать было поздновато: зима на носу.

У двери я громко пошаркал. Кто бы ко мне ни нагрянул, удивлять гостя не хотелось. Лучше оповещать о своем приближении, как это было с медведем.

Я открыл дверь. За столом сидела девушка. Она пила чай из моей любимой кружки и курила мою запасную трубку. Девушка встала. Улыбка мелькнула у нее на губах, но тотчас погасла, хотя смешинки еще плясали в темных, до странного диких глазах. Волосы у нее тоже были темные, почти черные, а голые до локтей руки напоминали канаты. Эберхард жался мне к ногам, нервно поскуливая.

Девушка шагнула ко мне, оглянулась на Бенгта, Ингеборг и Фридеборг и воскликнула:

– Ну, дядя, ты и впрямь тронулся! – Она засмеялась грубо, но искренне. – Ты не узнал меня.

– Ерунда! – парировал я срывающимся от шока и редкого употребления голосом. – Хельга! Руки у тебя отцовские – грубые красные лапищи торговца рыбой.

– Вижу, склонность к рыцарству и красноречию у тебя осталась. Может, поприветствуешь старую знакомую или по крайней мере представишь меня своему псу?

Тут засмеялся я – получилось странно и неестественно, как шорох ветра в скалах. От Хельги пахло потом. Эберхард прошествовал мимо нас прямиком к огню – нашу встречу он начисто проигнорировал и, тяжело вздохнув, свернулся клубком. Мы засмеялись вместе, и у меня заболело лицо. Глубоко прорезавшиеся послеледниковые морщины не отличались пластичностью и не желали менять направление.

Лишь тогда Хельга заметила мое уродство. Вместо того чтобы отпрянуть, она проговорила:

– Ах, дядя, бедное твое лицо! – Без малейших колебаний племянница поднесла руку к моему искореженному лицу и убирать не спешила. Этот жест, полный нежности и сочувствия, оказался столь неожиданным и беспрецедентным, что начисто выбил меня из колеи. Я чуть сморщился, и из единственного уставшего глаза полились слезы. Мы стояли так бесконечно-долгую секунду, а, возможно, и несколько минут: я во власти эмоций, которые не испытывал годами; Хельга – с ладонью, прижатой к моей щеке.

В таком состоянии я впервые услышал крик в Рауд-фьорд-хитте. Нет, даже не крик, а взволнованный вопль. Исходил он из устланной шкурами корзины, которую я до сих пор не замечал. Стояла она у печи, близ грязной подстилки, на которой спал Эберхард. Пес опустил голову, но таки косился на корзину, заинтересовавшись лишь слегка. Он уже явно видел ее содержимое и остался равнодушным.

– Что?.. – начал я.

– Ах да, – отозвалась Хельга. Смешинки в ее глазах потухли, брови сдвинулись. – Имею честь представить тебе мою дочь Скульд. Похоже, с псом они уже познакомились.

Мы сидели за столом. Фридеборг, бывшая тюлениха, снова переместилась на пол. Скульд, человеческое дитя, лежала на руках у матери и судорожно сосала грудь. Впервые за годы мой разум наполнился шумом. Я пытался приглушить его, чтобы во всем разобраться, но тщетно.

Хельга вытащила несколько смятых писем и протянула мне. Адрес на каждом был написал четким, неподражаемым почерком Макинтайра.

– Вот, дядя, прочти. Письма многое объясняют, а я устала.

Я так и поступил. В письмах от Макинтайра говорилось о том, что в начале лета его предупредили о приезде Хельги: похоже, они с Ольгой до сих пор активно переписывались. Но, очевидно, Ольга упомянула лишь, что Хельга «в сложной ситуации» и «с тяжким грузом на плечах». Она умоляла Макинтайра проявить благородство, милосердие и терпение. Других вариантов решения проблемы она не видела – тех вариантов, которые приняла бы Хельга. Но когда она появилась на пороге у Макинтайра в июле, уже на восьмом месяце беременности – «Я думал, суть в том, что твоя племянница привезет много багажа», – писал Чарльз – он тотчас дал мудрый совет, чтобы Хельга родила ребенка в Лонгйире.

«Я попытался донести до нее, что твое жилище, хоть и очень уютное, ни по санитарным, ни по другим условиям для деторождения не подходит, но Хельга была полна решимости немедленно тебя разыскать. Наконец с божьей помощью я добился своего, либо Хельга смягчилась. Она несгибаемо сильна, дорогой Свен. Надеюсь, ты к этому готов. Что-то я сомневаюсь».

Письмо было написано в августе, после рождения Скульд, которое прошло без осложнений. И слава богу, ведь убогая медсанчасть Лонгйира предназначалась для лечения шахтерских травм и венерических заболеваний, а не для акушерства. Хельга вообще отказалась туда идти. Ребенок родился на диване у Макинтайра. Очевидно, мой старый приятель успел кое-чему научиться, ибо основы послеродового ухода были ему знакомы.

Через две недели после рождения ребенка Хельга решила сесть на корабль и разыскать меня. Она проделала долгий путь, поэтому желала обосноваться и жить спокойно. Макинтайр снова выступил за то, чтобы Хельга подождала по крайней мере до тех пор, пока новорожденная не окрепнет для путешествия. И снова Хельга нехотя, но признала его доводы разумными. Она восстанавливала силы в лачуге Макинтайра, а малышка начала демонстрировать невероятную тягу к жизни. «Я даже смирился с необходимостью курить за порогом, – писал Макинтайр. – Уверен, ты оценишь такую жертву». Осень в Арктике короткая, и когда стал готовиться к отплытию последний корабль, Хельга тепло попрощалась с Макинтайром, пообещала часто писать и, привязав Скульд к груди, словно средневековую кирасу, отправилась в путь с командой озадаченных норвежцев. «Надеюсь, я поступил правильно, – в заключение написал Макинтайр, – правда, не уверен, что у меня был выбор».

Я оторвал взгляд от писем. Скульд заснула. Хельга пила остывший чай и наблюдала за мной.

– Почему я узнаю обо всем этом только сейчас? – спросил я. – Первое письмо датировано июлем.

– Очевидно, лонгйирские моряки боятся тебя настолько, что Чарльз счел необходимым отправить их лишь при острейшей необходимости. Он не хотел, чтоб бедняги окончательно перестали сюда приезжать. Не хотел он, чтобы ты успел выкинуть что-то опрометчивое.

Я вгляделся в честное, неизвиняющееся лицо племянницы. Похоже, моя реакция на эту лавину сюрпризов не интересовала ее совершенно. Наконец я спросил, надолго ли она приехала.

– Я планирую здесь остаться, – ответила она.

Я фыркнул.

– Моя любимая племянница! Я безмерно рад, что ты здесь, что столько лет спустя мы встретились, но ты, наверное, понимаешь, что не можешь остаться здесь – не можешь растить здесь ребенка.

– Ничего подобного я не понимаю. Эскимосы успешно справляются с этим тысячелетиями.

– Но ты-то не эскимоска! И тебе только семнадцать!

– Я не выбирала такую жизнь, дядя.

– В каком смысле ты не выбирала? Рождение ребенка не начало бури.

– Во многих смыслах это именно так, – заявила Хельга. Она с вызовом смотрела, как я перевариваю ее слова. В лице у нее было что-то враждебное и бесстрашное, совсем как десятилетием ранее при нашей последней встрече. Неужели ее обесчестили? Спросить я не мог, не в первый же день. Но смысл был ясен.