Натаниэль Миллер – Воспоминания Свена Стокгольмца (страница 36)
Больно вспоминать, но однажды я вышел из себя, потому что Хельга оставила бардак на кухне. За последние пару лет превратив себя в поборника полярной гигиены, я оглядывался на прошлое с самодовольством человека, уверенного, что он всегда был таким.
– Ты никогда не найдешь себе мужа, если не научишься вести хозяйство! – заявил я Хельге и пожалел о своих словах, едва они сорвались с языка.
Племянница посмотрела на меня с отвращением, изумлением и болью. Именно эти чувства чаще всего отражались у нее на лице, хоть и не притупляли его дикой красоты.
– С чего ты решил, что я хочу замуж? – спросила она. – Мне больше нравится женское общество. – Хельга говорила раздраженно, словно это подразумевалось само собой, а незнание было величайшей глупостью.
– Ой, мне подумалось… – начал я.
– Подумалось, что я была влюблена в типа, который меня изнасиловал? Подумалось, что у Скульд был отец?
От таких слов я на время лишился дара речи, вяло топтался на месте и смотрел в пол. Наконец собравшись с мыслями, я попытался сказать что-то правильное, но снова не смог.
– Так поэтому… Так поэтому тебе не нравятся мужчины?
– Не будь ребенком, – ответила Хельга. – Я знаю это с десяти лет. Наверное, я знала это еще до твоего отъезда из Стокгольма.
Не раньше чем через год после приезда, но в итоге Хельга поведала мне историю зачатия Скульд. Я не позволю себе бестактность по отношению к племяннице и пересказывать ее историю здесь не буду. Ограничусь лишь упоминанием того, что Хельга противилась стечению обстоятельств, которые изувечили ее грубее и сильнее, чем гора, изувечившая мне лицо.
Мы стали семьей – Хельга, Скульд и я. В Рауд-фьорд-хитте было тесновато, но уютно. Я много раз слышал – хотя это мнение наверняка пристрастно и исходит от мужчин, которые с радостью проводят целые годы за две с лишним тысячи километров от своих семей, довольные холодным целибатом, – что с маленьким ребенком самый кошмарный – первый год. Никакого сна, никакого покоя, никакого времени для себя и так далее. Могу сказать лишь, что это не так. По крайней мере не так получилось у меня.
Разумеется, Хельга и Макинтайр уже справились с первыми критическими неделями абсолютной беспомощности. В Брюснесет Хельга привезла Скульд двухмесячной. Месяц спустя, когда тьма опустилась, как занавес, я начал считать малышку вполне очаровательной. Менялась она стремительно – раз, и перестала напоминать сморщенное, пищащее существо-паразита и научилась строить рожицы. Улыбка у Скульд получалась кривоватой. Меня забавлял даже ее резкий монотонный лепет.
Там, где ночи нет конца, сон в любом случае менее важен. В Заполярье человек спит, когда хочет или когда этого требует его тело. Разница между ночью и днем – и связанными с ними обязанностями – теряет значение. Поэтому если Скульд не могла успокоиться среди ночи, я раскладывал на столе ловушки и занимался ими – чистил, смазывал, проверял. Казалось, малышка в восторге от такого решения проблемы. Порой детям просто нужно выбраться из стесняющей, докучливой кровати. Как Скульд смеялась своим журчащим смехом, когда я заставлял ловушку захлопнуться и ее металлические зубцы издавали жуткое, скрежещущее лязганье. Хельга со стоном переворачивалась на другой бок и плотнее задергивала шторку у своей койки в равной степени с раздражением и с облегчением. Понимаю, что как двоюродный дедушка, этакий добрый родственник, я обладал преимуществом неродителя. Я был в сложном положении, как и Хельга, но я не был обязан любить ребенка, считать его забавным, прощать ему мерзкие выходки. Думаю, все эти вещи давались мне проще, потому что их от меня никто не ждал.
Но когда онемевшая, обмороженная плоть наконец оживает, быстро приходит боль. С внезапно обнажившимися эмоциями проявились сожаление, ностальгия, досада. Порой я погружался в глубокие раздумья и упускал свою геологическую сущность – свое каменное безразличие. Время снова понеслось вперед резко и стремительно. Решения стали непростыми. Я снова задумался о хрупкой смертности и о выборах, которые нельзя сделать дважды.
Мы прожили темные месяцы года, в конце которых я едва не погиб. Холодным мартовским днем я разделывал тюленя. Северный ветер дул через всю бухту, вниз по склону Брюсвардена, набирал скорость и в итоге обрушивался на хижину, сотрясая окна и периодически задувая огонь в печи. В тот год солнце вернулось двадцать пятого февраля, и я решил извлекать пользу из каждой дополнительной минуты, на которую оно соизволило появляться. Закутанная в шкуры Скульд сидела на берегу уже более-менее прямо, с явным интересом наблюдая, как жир липкими ломтями срубают с туши. В какой-то момент изогнутый шкуросъемный нож, которым я орудовал, – Тапио назвал бы его совершенно неподходящим инструментом – соскользнул с туши и упал мне на правую руку, которой я удерживал тюленя, чтобы тот не качался на распорке, сделанной из пл
Когда я занес Скульд в хижину, Хельга, издав жуткий звериный крик, подскочила к дочери.
– Что случилось?! Она вся в крови!
– Это с тюленьей туши, – ответил я.
Только Хельга волновалась недаром: около пинты свежей крови стекало по шкурам, в которые завернули Скульд, в лужицу на полу. Эберхард уже тоже заинтересовался. Однако беглый осмотр Скульд ран не выявил. Лишь тогда кому-то из нас пришло в голову осмотреть мое бренное тело. Под моей правой рукой образовалась малиновая лужица. Стоило поднять руку – желудок сжался от дурноты. Увидел я лишь тяжелый кожный лоскут от костяшки указательного пальца до подушечки большого. Из этого вспоротого участка плоти лился пульсирующий кровавый поток.
– Боже, я ничего не почувствовал! – пролепетал я.
Но сейчас чувствительность возвращалась, и со жгучим дыханием жизни пальцы наполняла адская боль от раны.
– Дядя, иди сюда, – твердо проговорила Хельга, которая всегда была решительной и в целом небрезгливой. – Нужно немедленно промыть рану и посмотреть, что ты с собой сделал. – Мягко, но властно она заставила меня протянуть руку к тазу с пресной водой, добытой с большим трудом, промыла рану и потрогала пальцем кожный лоскут.
Боль оказалась довольно сильной, но вид раны был еще хуже. Я отвел глаза.
– Что ты видишь?
– Вижу кость.
– Ах! – воскликнул я, почувствовав дурноту.
– Рану нужно зашить. У тебя есть что-то, чем я могла бы воспользоваться?
Я мысленно перебрал то, что имелось в наличии. Искусным швецом я не был никогда. Хорошо, что мало кто видел результаты моих попыток обеспечить себя текстильной галантереей, ибо они были постыдными. В большинстве случаев я довольствовался брюками и куртками собственных моделей. Они получались грубыми, но практичными. Более сложные вещи, например, шляпы и сапоги, я до сих пор заказывал через Макинтайра.
– Не знаю, – ответил я. – Тяжелая леска из кишок для починки прорех в шкурах? Ярд-другой кожаного ремня?
Хельга вздохнула. Потом подошла к своему маленькому чемоданчику и давай выбрасывать вещи на пол.
– Вот, это подойдет, – объявила она, вытащив крохотное красное платьице с еще более крохотными оборками, рюшами и вышивкой.
– Господи, что это? – осведомился я.
– Мамин подарок. Еще она подарила такой же красный костюмчик, на случай, если Скульд родится мальчиком, но я сожгла его в печи у Чарльза. Я планировала сжечь и платье, но не смогла. Чувство вины заело. – Рассказывая об этом, Хельга дослала обвалочный нож и начала распускать один из рукавов платья. Она вытягивала нитку из рукава и наматывала ее на палец.
Кисть мне завернули в кухонное полотенце. Пульсировала она сильно – казалось, кто-то стучит в дверь.
– А что сейчас с чувством вины? – осведомился я.
– Испарилось. Спасибо, что спросил.
Хельга усадила меня за стол, зажгла лампу и поднесла ее так близко, что я почувствовал запах чада. Ветер сотрясал дверь, пламя трепетало. Эберхард смачно лакал кровь из лужиц. Хельга развернула мне кисть.
Я не мог заставить себя на нее взглянуть.
– Племянница, у тебя есть опыт в подобных делах? – осведомился я. – Ольга была приличной швеей.
– Нет у меня никакого опыта, – ответила Хельга, а потом задумалась. – Хотя однажды я пришила пуговицу. Да, я почти уверена, что пришила. – Грубым узлом, который пригодился бы моряку, Хельга привязала конец нитки к длинной кривой игле, на вид зловещей и подходящей для медвежьей шкуры.
– Зашивать нет нужды, – сказал я, отдергивая кисть. – Такие раны я сотни раз видел и в Кэмп-Мортоне, и… ну, везде. У шахтеров нет времени на швы и медицинский уход. Они просто накладывают тугую повязку и не снимают ее, пока ткани не начнут схватываться. Работу останавливать нельзя!
Хельга фыркнула, затем повернулась и таким образом привлекла мое внимание к мерцающим лужицам на полу, к неопрятного вида участку, где Эберхард до сих пор вылизывал первые следы кровотечения; и, наконец, к моей промокшей насквозь повязке, с которой капала кровь.