Натаниэль Миллер – Воспоминания Свена Стокгольмца (страница 31)
Поделать я ничего не мог, потому что находился в плену одиночества. Оно висело надо мной, словно злобная луна, – то росла, то убывала, но, безжалостный властелин всех прибоев, неизменно притягивала.
Он приехал ко мне неожиданно в начале июня. В ту пору неожиданностью для меня являлись многие вещи, по крайней мере большинство тех, что в итоге не превращались в мясо. Я даже смену времен года не замечал. Весеннее таяние снега и вскрытие льда на Шпицбергене поражают яркостью – разноголосое возвращение гнездящихся птиц, рев быстро текущей талой воды, ослепительное солнце, только я все это оставлял без внимания.
Я весь перемазался тюленьим жиром, в хижине стояла зловонная духота. Когда я вышел за порог, кашляя и чертыхаясь, доставивший Макинтайра корабль уже ушел, и бухта пустовала. Макинтайр сидел на ящике, похоже, устроившись вполне удобно, – словно старый бог спустился на землю, соблаговолив вмешаться в дела смертных. Он сидел спиной ко мне, смотрел на Элисхамну и особо не спешил ни войти в хижину, ни поприветствовать меня.
– Чарльз! – окликнул я, кашляя.
Макинтайр обернулся и вскинул брови, словно приятно удивленный нашей встрече.
– Кажется, да, – отозвался он, криво усмехнувшись.
– Вестей о вашем приезде не поступало. Ну, то есть мне вообще почти никаких вестей не поступало.
– Очевидно так.
Я шагнул к берегу, чтобы обняться, но Макинтайр встал и протянул мне руку. В растерянности я ее пожал. Такая формальность глубоко меня уязвила. А потом, словно впервые взглянув в зеркало, я прочел в глазах Макинтайра, как сильно шокирует моя внешность. В его взгляде не было ни осуждения, ни разочарования – лишь мягкая озабоченность и, пожалуй, капля насмешки. Я был слишком грязным для тесного физического контакта.
– Рад, что ты в порядке, дружище, или что будешь в порядке, – начал Макинтайр. – Теперь слушай. Я слишком стар для морских путешествий. Ноги у меня промокли и сведены судорогой. Собираюсь часок-другой прогуляться, насладиться солнцем и местным фьордом. Я привез тебе эти лыжи – нет, нет, не благодари, Тапио намекнул, что твоя нынешняя пара в плачевном состоянии – и пару для себя, покататься, пока я здесь. Какой снег у тебя на этой широте! Видел бы ты Лонгйир: к концу мая сплошные топи да болота. Будь умницей, устрой нам чаепитие часам к трем. Посидим, поговорим о войне.
Ухмыльнувшись, Макинтайр сунул трубку в карман, наклонился и привязал к сапогам лыжи. Потом он встал с ящика, свистнул, и через секунду примчался Эберхард, бросив свое неведомое гнусное занятие. Они поприветствовали друг друга с большой теплотой и вместе направились прочь от берега. Я смотрел им вслед, потеряв дар речи. Через несколько минут они исчезли за невысоким холмом подножия, и я остался один.
Мудрость и великодушие Макинтайра потрясли меня, впрочем, как всегда. Он не желал меня смущать. Он знал, что его приезд – сюрприз для меня, и хотел дать мне время, нужное для того, чтобы принять его так, как я хотел бы. Я всегда гадал, каково было жить, тщательно обдумывая каждый шаг заранее. Наверное, утомительно.
Другого стимула мне не требовалось. Маленькая моя хижина приводилась в порядок легко. Более тщательная уборка – непременно долгая – откладывалась на потом, но по крайней мере я мог сделать свое жилище презентабельным. Я открыл дверь, чтобы пустить воздух, и снял два окна с их грубых рам. Половицы я быстро вычистил и выскреб соленой водой – на манер матросов на корабле. Печку я также выскреб и выбросил пепел за хижину. Немногочисленную посуду и столовые приборы вымыл в чистом ведре и выложил на просушку. Оглядев Рауд-фьорд-хитту, я коротко кивнул – так сгодится.
О себе ничего подобного я сказать не мог. В последний раз я видел свое отражение в ложке пятью месяцами раньше, в день своего рождения. Но я и без отражения знал, как выгляжу. Я наполнил несколько ведер морской водой и при погоде, которая в Стокгольме считалась бы безбожно холодной, а здесь казалась чуть ли не мягкой, разделся догола. Я скреб свое тело и тонкие вонючие волосы – плотностью и запахом они напоминали ком прогорклого жира, который падает меж половицами и забывается, но потом становится столь очевидным, что его приходится выковыривать – пока стекающая с меня вода не стала чистой. Потом я нашел самые маленькие из имеющихся у меня ножниц и состриг облепленные кровью когти. Свои засаленные, скользкие одежды из кожи и меха я свалил в кучу и поджег. Для них и дополнительного горючего не понадобилось: столько жира они впитали. Плохо сшитые, те одежды и сидели все равно плохо, а недостатка в материале я не испытывал. Тапио сказал бы, что практика пойдет мне на пользу.
Настенных часов в Рауд-фьорд-хитте не имелось, а у меня – наручных, но ближе ко времени, вероятно, соответствовавшему трем часам дня, я услышал шорох и щелчки – это возвращался Макинтайр. Перед ним бежал Эберхард, казавшийся довольным. Я тоже был доволен – и побриться успел, и собрать волосы в хвост. Облачился я в одежду, которую сам считал «гражданской»: пролежав последние два года в чемодане, она была совершенно непрактичной, но чистой. Я заново растопил печь, вернул окна на место, и в хижине поселился терпкий морской запах. На столе горели две свечи, между ними – масляная лампа с новым фитилем и колбой, которая снова стала прозрачной. Б
Чайник я поставил на спиртовку, две глиняных кружки на стол, каждую с ситечком, куда насыпал остатки своего драгоценного дарджилинга. Макинтайр потопал у хижины, отряхивая сапоги от снега, постучался и вошел. Но лишь тогда жуткое унижение пронеслось сквозь меня, словно поток гадкой рвоты. Ведь при всем старании навести порядок я забыл своих старых сотрапезников. Три льняных мешка с полувысушенными звериными мордами сидели за столом, словно отдыхая между приемами пищи. Я привык к ним настолько, что воспринимал их так же, как Эберхарда, частью внутреннего убранства хижины. Хорошо хоть на этот раз перед ними не лежали карты, что случалось частенько. Так или иначе, у меня не оказалось ни времени, чтобы убрать друзей, ни подходящих объяснений.
Макинтайр закрыл за собой дверь и окинул хижину удовлетворенным взглядом.
– Уютное пристанище для шведа-аскета.
Ответить я не смог, слыша, как громко стучит мое сердце.
Макинтайр приблизился к столу и совершенно спокойно поднял Фридеборг.
– Будь умницей, освободи место для старого вояки. Всем нам стульев просто не хватит. – Макинтайр осторожно опустил ее на пол, сел на стул и одобрительно глянул на кружки. – Очень жизнерадостно, – похвалил он, чуть откинувшись на спинку стула. – Думаю, только одно способно усилить радость нашей встречи. Не слишком рано, чтобы выпить по капельке? – Не дожидаясь ответа, Макинтайр запустил руку в карман шерстяного жилета и вытащил обтянутую кожей флягу. Отвинтив крышку, он щедро плеснул спиртное в каждую кружку, потом задумчиво посмотрел на Бенгта.
– Вижу, что наш хозяин проявил нерадивость, – отметил он. – Мы готовы пить чай, а у тебя и кружки-то нет. Ты должен его простить. В отличие от нас с тобой его изысканным воспитанием обделили. Позволь представиться: я Чарльз Макинтайр. А как мне обращаться к тебе, дружище?
Макинтайр был идеальным гостем. Говорю это как человек, который гостей особенно не любит, по крайней мере тех, кто занимает много места и воздуха; кто утомляет хозяина своим питанием – ест очень много или ничего вообще; кто может прийти и уйти в любое время суток или безвылазно сидит дома, или кто неприятен в любом другом отношении.
Начнем с того, что Макинтайр привез целое море подарков. Лыжи оказались превосходнейшего качества, но на фоне другого – сущей малостью. В первый вечер к хижине подтащили несколько ящиков. В одном были ценные продукты, которые, как знал Макинтайр, мне особенно нравятся, и четыре бутылки односолодового виски – три бутылки Айлы и один Хайленд (для баланса, как он выразился). Макинтайр считал, что виски Спейсайд пьют, лишь если с деньгами совсем туго. Не представляю, ни сколько стоила доставка этого виски в Лонгйир, ни как долго он его хранил, но знаю, что те бутылки были просто бесценны. Но даже они не шли в сравнение с двумя другими ящиками, ведь в них ко мне приехали книги. С кружащейся от счастья головой я просматривал стопки и перебирал их, как антиквариат.
Мы с Макинтайром сидели на полу, слегка подшофе. Эберхард полулежал на коленях у Макинтайра. В комнате было дымно, и я с тревогой посматривал на печь, думая, что не справляется прокладка дверцы или расконопатилась труба, но потом понял, что это лишь курительная трубка Макинтайра, дымящая, как вторая печь. Давненько я, проводя табачную инвентаризацию, не чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы так свободно попыхивать трубкой, но несколько жестянок любимого табака Макинтайра, а заодно, разумеется, и моего – смесь вирджинии, латакии и турецкого табака – умерили мою тревогу, и я курил вместе с Чарльзом.
– «На Крайнем Севере»?![12] – воскликнул я. – Да еще в переводе на шведский! Господи, как же вы ее достали?
– Не без труда, – ответил Макинтайр.
Часть книг явно были из библиотеки самого Макинтайра. Я помнил, как видел их, рыща по тем полкам. Но каждую из привезенных книг он выбирал так вдумчиво, что отказаться я не мог. Некоторые вопросов не вызывали – например, эпические хроники Нансена, два толстых тома, которые я обожал еще в Швеции, когда молодым и наивным ошивался в государственной библиотеке. Многих других обитательниц ящиков я узнавал с трудом или не узнавал вовсе. Частью они были на шведском и норвежском, частью на английском – исторические монографии, мемуары, сборники стихов. Макинтайр даже приложил несколько пьес: потрепанный сборник шекспировских трагедий и новехонький экземпляр «Юноны и павлина»[13]. Он знал, что я стану беречь эти книги, и явно хотел, чтобы я продолжал самообразование в гуманитарных науках и культуре вне зависимости от того, где живу. Видимо, этот подарок он готовил не год и не два.