Натаниэль Миллер – Воспоминания Свена Стокгольмца (страница 19)
На самом деле лейтенант Мэтью Хэр страдал, точнее, продолжал страдать от неврастении, или от «снарядного шока», как это называлось раньше. Целиком его историю я услышал лишь в конце того лета, но отдельные эпизоды выяснились уже после трех недель у него в услужении. Случалось это всегда совершенно непреднамеренно.
В первый раз свой военный опыт Хэр косвенно упомянул, когда я его брил. Я знал, что Джибблит периодически брил его – наверное, еще даже, когда Траверс был с нами – потому что Джибблит сам мне рассказывал. Он объяснял это тем, что накануне перед тем вечером «лефтенант» перебрал грога, – Джибблит упорно гнул свою линию. Но сейчас Джибблиту хватало новых обязанностей, прямым результатом чего стало самостоятельное бритье Хэра и лицо, покрывшееся созвездием порезов и ссадин. Обитатели лагеря шептались об этом, но добродушно, неизменно подчеркивая явную слабость Хэра к алкоголю.
Однажды утром я смотрел в сторону – занимался другими делами и пытался скрыть свое беспокойство – превращаться в квохчущую клушу вслед за другими стюардами я не хотел – когда вдруг Хэр перехватил мой взгляд в зеркале. Бритву, трепещущую, как птичье крыло, он держал под намыленным подбородком. Казалось, он принял какое-то решение и с легким звоном положил бритву на алюминиевый поднос. Отражение Хэра невесело улыбнулось мне – отчасти смущенно, отчасти изумленно.
– Ормсон, – начал он, – не будешь ли ты хорошим парнем, и ну… – Непослушной рукой он изобразил будто бреется.
– Ну, разумеется, сэр, – отозвался я и поспешил к нему. Но когда взялся за бритву, меня охватило сильное волнение. Искореженный лунный ландшафт моего лица не позволял мне ухаживать за собой как следует. Я не мог водить бритвой по рубцовой ткани, не испытывая при этом тошнотворной боли, поэтому позволил своей бороде беспорядочно вырасти, тщетно надеясь, что островки жестких черных волос разрастутся, уплотнятся и в итоге скроют бесформенные неровности кожи, где волосам уже никогда не вырасти. В итоге это еще убавило мне привлекательности, и впоследствии я научился пользоваться маленькими ножницами. – Сэр, я должен предупредить вас, что опыта у меня маловато.
– Хуже, чем у меня, у тебя, Ормсон, вряд ли получится, – засмеялся Хэр.
В итоге я скреб бритвой с осторожностью, которой настоящий стюард устыдился бы, но не поцарапал лейтенанта ни разу, и с тех пор, когда нервы подводили, он просил меня повторить свои манипуляции.
После нескольких таких утренних процедур Хэр во время бритья начал расслабляться и предаваться размышлениям. Помню, я брил ему верхнюю губу – уголки его рта были опущены в типично мункианской усмешке, с которой мужчины натягивают себе кожу – когда он спросил, знаю ли я Зигфрида Сассуна.
– Немца, сэр? Кажется, нет. Он работал в Лонгйире?
Хэр издал полный изумления звук, но при этом не шелохнулся.
– Нет, Ормсон, это не немец. Это поэт. Английский поэт.
– Боюсь, я о нем не слышал. С поэтами я знаком мало. И с английскими, и с какими-то другими.
– Ясно. Сомневаюсь, что его слава распространилась за пределы нашей скромной империи.
– Так среди англичан он очень известен?
– Нет, я сказал бы, что среди основной массы – нет. Но среди солдат, то есть думающих солдат, его имя произносится с благоговейным трепетом.
– Он пишет о войне?
– Да, конечно. Он сам был солдатом. Награжденным знаками отличия. Известным смелостью на поле боя. А потом он разочаровался в побудительных причинах, в способах проведения всей этой кровавой затеи и имел невероятную смелость заявить об этом.
– Так рассуждать неправильно?
Хэр скептически посмотрел на меня, вглядываясь мне в лицо.
– Ну да, Ормсон. Традиционно солдат, не желающих сражаться, убивают на месте или отдают под трибунал, в случае чего их могут убить позднее. Фактически это одно и то же. Наверное, мне не следует удивляться, что ты так мало знаешь о войне, хотя шведы – народ особенный, часто объявляют нейтралитет, а потом тихонько помогают врагам. Ормсон, ты же понимаешь, что тебя лично я не черню?
– Никаких обид, сэр. Так вы хотите сказать, что этот Сассун погиб? Что его застрелили за благородное сопротивление бессмысленной трате жизней?
– Отнюдь, Ормсон. Зигфрид Сассун очень даже жив. Но, извини за выражение, его чуть не сбрили, он был на волосок от гибели. Прошлым летом его манифест под названием «С войной покончено: Декларация солдата» читали вслух в Палате общин и публиковали по всей Британии. Я помню его наизусть: «Я видел страдания солдат, терпел их сам и больше не хочу участвовать в продлении этих страданий ради целей, которые считаю недостойными и несправедливыми. Я протестую не против ведения войны, а против политических ошибок и лицемерия, из-за которых приносятся в жертву те, кто сражается». Что скажешь, Ормсон? Какая прямота! Какая отвага!
В этот момент – я закончил брить и вытирать ему лицо – Хэр поднялся и начал с дикой энергией расхаживать по земляному полу своего кабинета в Клара-Вилле.
Я с неуверенным видом стоял у зеркала.
– Так английское правительство простило Сассуна за его предыдущие джентльменские качества?
– Ничего подобного! Сассуна отдали бы под трибунал, если бы не его друг Роберт Грейвс, еще один великий поэт-фронтовик, который хлопотал за него и помог объявить его психически больным.
– По-моему, это не слишком похоже на дружбу, – заметил я.
– Еще как похоже, – возразил Хэр. – Гибель или недолгое пребывание в Крейглокхарте. Что бы выбрал ты?
– Я не знаю, что такое Крейглокхарт.
– Конечно, не знаешь. Это психиатрическая клиника в Эдинбурге для тех, чьи боевые раны, так сказать, не сразу заметны. Для тех, кто обнаружил, что бессмысленная бойня укоренилась у него в сознании, и не может стереть ее оттуда при всем старании, разве что пулей. – Настроение Хэра изменилось с головокружительной внезапностью, и он сел. Казалось, перед ним плывет облако: ни на что в кабинете он не смотрел. – Эта клиника не что иное, как заведение, в которое поместили меня самого, почти за два года до водворения туда Сассуна. Да, старый добрый Крейглокхарт! Уютное местечко, чтобы спокойно сойти с ума.
Я попробовал отвлечь Хэра от болезненных тем.
– Так вы еще находились в клинике, когда туда прибыл Сассун?
– Нет, нет, – Хэр покачал головой, негромко усмехнувшись. – Я находился здесь и встречался с тобой, учеником зверолова, помнишь?
О войне или о поэзии мы продолжали говорить до июля. Я только закончил убирать скромную спальню Хэра и собирался уйти, когда он жестом подозвал меня к письменному столу, как всегда окутанному табачным дымом, и кивком головы велел сесть.
– Будь умницей, налей мне стаканчик, – попросил Хэр. – И себе налей, если хочешь. – Я почти закончил.
В итоге я потягивал его любимый крепкий виски и ждал. Наконец Хэр отложил ручку так осторожно, словно она была очень тяжелой или взрывчатой. Он рассеянно посмотрел на спальню, затем, благодарно кивнув мне, потянулся за своим стаканом.
– Король Георг, – начал он, поднимая стакан.
– Чтобы жить ему в вечном позоре! – отозвался я. Мой английский улучшался с приличной скоростью, чего нельзя было сказать о понимании английской культуры.
Несколько минут мы пили в тишине. Я отметил, что морщины на лице у Хэра стали глубже обычного. Руки у него не дрожали.
– Ормсон, я хочу кое о чем тебя спросить.
– Чем я могу помочь вам, сэр?
– Макинтайр говорит, ты человек читающий. Что ты думаешь о военной поэзии?
Я пожал плечами.
– А что ты думаешь о войне?
– Меня пугает сама идея. Простите, что я так говорю, сэр, но для меня непостижимо, что человек добровольно отправляется убивать или чтобы быть убитым, если только его любимым не угрожает смертельная опасность и убийство может их спасти. Но даже в таком случае я, вероятно, оказался бы трусом. Если честно, сама идея мне малопонятна.
Хэр с серьезным видом наклонил голову.
– А если бы твоя страна – твое правительство, твой флаг, твой народ – ожидали войну? Нет, не то, что ожидали, а требовали?
У меня вырвалось что-то вроде фырканья.
Хэр подался вперед и налил нам еще по капельке.
– Помнишь, я упоминал поэта Зигфрида Сассуна? – Хэр рассказал, что написал личное письмо Сассуну в Крейглокхарт, желая сообщить, что солдаты порой неумолимы, но к сложному положению поэта он испытывает лишь глубочайшее сочувствие. В дальнейшем они обменялись несколькими письмами – делились историями о Крейглокхарте, обсуждали поэзию.
– Очень приятно, Ормсон, восторгаться кем-то и впоследствии не разочароваться. Я глубоко чту Сассуна.
– В самом деле, – искренне проговорил я. – Это очень приятно.
– И вот столкнулся я с жестокой иронией. На одном конце стола у меня пачка писем от Сассуна. Отправленные в феврале, они задержались по пути в Лонгйир. В них несколько черновых вариантов стихотворений Уилфреда Оуэна, еще одного солдата и бывшего узника Крейглокхарта. Сассун желает помочь карьере молодого поэта, представляет его как многообещающего и с благословения Оуэна просит в ответном письме отозваться о стихотворении. Ты только послушай:
Я покачал головой, а Хэр кивнул, словно мы достигли полного согласия.
– На другом конце стола у меня письмо от старого товарища, сообщающее, что Сассун, равно как и Оуэн, добровольно вернулся на военную службу и буквально в нынешнем месяце был ранен в голову. Ни много ни мало при обстреле со стороны своих.