Натаниель Готорн – Создатели монстров (страница 3)

– Как вы себя теперь чувствуете?

Насколько помню, я отвечал, что чувствую себя хорошо. Каким образом я сюда попал? По-видимому, он прочел этот немой вопрос на моем лице, так как я сам не слышал звука своего голоса.

– Вы были подобраны умирающим в лодке, она называлась «Леди Вейн», и планшир ее был обрызган кровью.

В эту минуту взгляд мой нечаянно упал на мою руку: она выглядела такой худой, что напомнила кожаный мешок, полный болтающихся костей. При виде нее все, что случилось в лодке, тотчас же воскресло у меня в памяти.

– Выпейте, – сказал мой собеседник, протягивая мне какое-то красное замороженное питье, имевшее вкус крови. Я почувствовал себя бодрее.

– Вам посчастливилось, – сказал он, – попасть на судно, где есть врач.

Говорил он невнятно и глухо, будто заправил себе за щеки марлевые валики.

– Что это за судно? – медленно спросил я, и голос мой хрипел от долгого молчания.

– Это небольшое торговое судно, идущее из Африки в Кальяо. Откуда оно, собственно, я не знаю. Думаю, из страны прирожденных глупцов. Сам я пассажир из Африки. Осел, владеющий этой посудиной, он же и капитан по имени Дэвис, потерял свое свидетельство или что-то в этом роде. Из всех дурацких имен он не мог выбрать для судна лучшего, чем «Ипекакуана», но когда на море нет большого волнения, то оно идет недурно.

Сверху снова послышалось ворчливое рычание вместе с человеческим голосом.

– Черт побери дурака! – произнес сверху чей-то новый голос, и все смолкло.

– Еще немного, приятель, и вы бы гарантированно погибли, – сказал мой собеседник. – Да, это был весьма вероятный для вас конец, но я впрыснул вам кой-чего. Чувствуете ли боль в руках? Это от инъекций. Вы пробыли без сознания почти тридцать часов.

Я понимал его с немалым трудом. Мои мысли были прерваны доносившимся сверху лаем множества собак.

– Нельзя ли мне чего-нибудь поесть? – спросил я.

– Благодарите меня, – ответил он, – так как сейчас по моему приказанию для вас жарится баранина.

– Хорошо, – убежденно сказал я ему. – С удовольствием приму кусочек.

– Но вот что, – с минутною нерешительностью произнес мой собеседник, – мне очень хотелось бы узнать, каким образом очутились вы одни в лодке. – Мне показалось, что в его глазах мелькнуло какое-то подозрение. – Черт побери этот вой! – Он быстро выскочил из каюты, и я услышал, как он сердито заговорил с кем-то, отвечающим ему на непонятном мне языке. Дело, по-видимому, окончилось побоями, но я не был уверен, что слух не обманывает меня. Он прикрикнул на собак и снова вернулся в каюту.

– Ну, – сказал он, стоя на пороге. – Вы хотели рассказать мне все, что с вами случилось.

Я назвал себя и принялся рассказывать, как при моей материальной независимости увлечение естественными науками скрашивало тусклую безызвестность моей жизни. Он явно заинтересовался этим.

– Я и сам когда-то занимался науками в университете. Изучал биологию и писал про половые органы земляных червей, радулу[1] улиток и тому подобные несуразицы. Боже, уже ведь десять лет с тех пор прошло! Но продолжайте, расскажите мне, как вы попали в лодку.

Ему, по-видимому, понравилась искренность моего крайне сжатого рассказа, так как я чувствовал себя очень слабым. Когда я окончил, он снова вернулся к разговору о естественных науках и о своих биологических работах. Он принялся подробно расспрашивать меня о том, как сейчас выглядят Тоттенхем-Корт-Роуд и Гауэр-стрит.

– Все ли процветает магазин Каплацци? Славное, доложу вам, заведение!

По-видимому, он был самым заурядным студентом-медиком и беспрестанно сбивался на тему о концертах и балах. Он рассказал мне кое-что из своей жизни.

– И все это было десять лет тому назад, – повторил он. – Как хорошо было! Но тогда я отличался ужасной глупостью. Еще двадцать один год не стукнул, а мне уж и жизнь стала немила. Теперь, увы, все совсем не то… Ладно, пойду проведаю этого неповоротливого кока – узнаю, как там ваша баранина.

Рычание наверху возобновилось так неожиданно и с такой силой, что я невольно вздрогнул.

– Кто там рычит? – спросил я его, но дверь каюты уже захлопнулась.

Он скоро вернулся, неся баранину, и я был так воодушевлен ее аппетитным запахом, что мгновенно забыл о заинтересовавшем меня звуке.

После суток поочередного сна и питания я почувствовал себя настолько окрепшим, что смог подняться с койки и подойти к иллюминатору. Я увидел, что зеленые валы океана уже не воюют с нами. Шхуна поймала попутный ветер.

Пока я стоял, смотря на воду, Монтгомери – так звали блондина – вошел в каюту, и я попросил его дать мне одежду. Он снабдил меня кое-чем из своих вещей, сделанных из грубого льна; тряпье, в котором я ютился в лодке, по его словам, сочли разумным выбросить. Он был выше меня и шире в плечах, так что одежда этого человека висела на мне мешком.

Между делом он рассказал, что капитан «опять налакался» и не выходит из своей каюты. Одеваясь, я стал расспрашивать его о курсе и назначении судна. Он сказал, что оно следует на Гавайи, но по дороге должно ссадить его.

– Где? – спросил я.

– На острове. Там, где я живу. Насколько знаю, у этой земли еще нет названия.

Он посмотрел на меня, еще более опустив нижнюю губу, и сделал вдруг такое ничего не понимающее лицо, что мне невольно пришло в голову, будто он хочет избежать моих расспросов. И я был настолько деликатен, что не расспрашивал его более ни о чем.

Глава 3. Диковинное лицо

Выйдя из каюты, мы увидели человека, стоявшего около лестницы, ведущей на палубу, и заграждавшего нам дорогу. Он стоял, повернувшись к нам спиной, и внимательно смотрел в глубину люка. Это был весьма нескладно скроенный тип небольшого роста, неуклюжий, широкий, с сутуловатой спиной и головой, глубоко ушедшей меж плеч. Одежда его была из темно-синей саржи, волосы необыкновенно жестки и густы. Невидимые собаки наверху все так же яростно рычали. В ту минуту, как я протянул руку, чтобы отстранить его с дороги, он обернулся назад с чисто звериной быстротой. Черное лицо, мелькнувшее тогда передо мной, глубоко поразило меня. Оно было необычайно безобразно! Нижняя его часть выдавалась вперед, смутно напоминая звериную морду, а в огромном приоткрытом рту виднелись белые зубы такой величины, какой я еще никогда не видел ни у одного человеческого существа. Белки глаз были залиты кровью, оставалась только тоненькая белая полоска около самых зрачков. Выражение странного возбуждения было на его лице.

– Убирайся, – сказал Монтгомери, – прочь с дороги!

Черномазый человек тотчас же отскочил в сторону, не говоря ни слова. Поднимаясь по трапу, я все время невольно смотрел на него. Монтгомери на минуту остановился внизу.

– Нечего тебе торчать здесь, сам отлично знаешь! – сказал он, обращаясь к нему. – Место твое наверху.

Черномазый весь сжался.

– Они не хотят видеть меня на верхах, – проговорил он медленно, странно охрипшим голосом.

– «Не хотят видеть на верхах»? – издевательски и в то же время с явной угрозой переспросил Монтгомери. – Что ж, вот тебе мой наказ – ступай живо туда!

Он хотел сказать еще что-то, но вдруг, взглянув на меня, последовал за мной. Я встал на полпути, оглядываясь назад, все еще крайне удивленный странным безобразием бедного существа. Мне до сих пор еще ни разу в жизни не приходилось встречать такое предельно отталкивающее лицо, и (может ли быть понятно такое противоречие!) вместе с тем я как будто уже где-то встречал именно такие черты и телодвижения, настолько поразившие меня теперь. Впоследствии мне пришло в голову, что, вероятно, я видел его, когда меня поднимали на судно, но эта мысль все же не рассеивала моего подозрения. Только как было возможно, увидав хоть единожды такую необычайную фигуру, позабыть все подробности встречи с нею? Этого я не мог понять!

Шаги Монтгомери, следовавшего за мной, отвлекли меня от этих мыслей. Я повернул голову и стал оглядывать находящуюся вровень со мной палубу маленькой шхуны. Я был уже наполовину подготовлен услышанными звуками к тому, что мне пришлось увидеть. Безусловно, я никогда не встречал такой грязной палубы. Она была вся покрыта обрезками моркови, какими-то зелеными тряпками и неописуемой грязью. К грот-мачте на цепях была привязана целая свора страшных по виду гончих собак, которые принялись на меня лаять и кидаться. У бизань-мачты огромнейшая пума жалась в такой маленькой железной клетке, что с трудом могла в ней повернуться. Дальше с правой стороны борта стояло несколько больших клеток, наполненных кроликами, а перед ними в ящике, имевшем тоже вид клетки, находилась одинокая лама. На собак были надеты намордники из ремешков.

Единственным человеческим существом на палубе оказался худой молчаливый матрос у руля. Заплатанные и грязные паруса раздувал ветер, и казалось, что маленькое судно шло самым быстрым своим ходом. Небо было ясно, солнце склонялось к закату. Здоровенные пенистые валы пробегали в опасной к нам близости. Мы прошли мимо рулевого и, подойдя к корме, следили, как под ней пенилась вода и как появлялись и исчезали водяные пузыри. Я обернулся и увидел судно во всю его неприглядную длину.

– Это морской зверинец? – спросил я Монтгомери.

– Нечто вроде этого, – ответил он.

– Для чего здесь эти животные? Для продажи как редкие экземпляры? Капитан думает сбыть их где-либо в южных портах?