Натаниель Готорн – Алая буква (страница 28)

Никогда видениям этим не удавалось до конца обмануть священника своей призрачностью. Сделав известное усилие, он в любую минуту мог различить их реальность и убедить себя в том, что, не обладая достоверностью таких реальных предметов, как вон тот стол из резного дуба или вон та толстая богословская книга в кожаном переплете с медными застежками, они тем не менее являются самыми реальными и самыми существенными из всех вещей, что его окружают. Невыразимое несчастье жизней, подобных той лживой жизни, которую вел он, состоит в том, что они разрушают самую суть реальности, изымая из нее все то, чем Небо снабдило ее на радость нам и счастье. Лживому весь мир видится лживым, он для него неуловим и при малейшей попытке ухватить его превращается в ничто и исчезает. А сам лжец, представая в ложном свете, тоже превращается в призрак, как бы исчезая для жизни реальной. Единственно несомненным в мистере Димсдейле была его мучительная глубокая тоска, и только она, выражаясь во всем его облике, и придавала ему реальность. Найди он в себе силы улыбнуться, принять веселый вид, и он попросту исчезнет.

В одну из таких ночей, на весь ужас которых мы лишь намекнули, не решаясь полностью его описать, мистер Димсдейл встал со своего кресла. Одевшись со всей тщательностью, с какой одевался, собираясь на службу, он крадучись спустился по лестнице, отпер дверь и вышел.

Глава 12

Бдение пастора

Бредя словно в полусне, а может быть, и впрямь находясь в сомнамбулическом состоянии, мистер Димсдейл добрался до места, где некогда, к тому времени уже довольно давно, Эстер Принн пережила первые часы своего прилюдного позора. Все тот же помост, или эшафот, за семь долгих лет успевший потемнеть от непогод, выцвести на солнце, расшататься под ногами всходивших на него многочисленных преступников, был все там же, под балконом молитвенного дома. Священник взошел на помост.

Стояла темная ночь начала мая. Все небо, от края и до края, было затянуто облачной пеленой. Стянись сейчас к эшафоту столько же людей, сколько собрало сюда в свое время публичное наказание Эстер Принн, они не различили бы ни лица стоявшего на помосте человека, ни даже очертаний фигуры – настолько плотно все окутывал полночный мрак. Однако городок погрузился в сон. Опасности разоблачения не было. Священник при желании мог стоять так хоть до утра, дожидаясь, пока не заалеет восток, без всякого риска для себя, кроме, может быть, риска, продрогнув на ночном холоде, подхватить ревматизм, застудить горло и после мучиться кашлем, прерывающим, к огорчению его паствы, его утреннюю молитву и проповедь. Ничьи глаза не видели бы его, кроме глаз того, вездесущего и никогда не дремлющего, который следил за священником, стегающим себя кровавой плетью. Зачем же тогда поднялся он на помост? Не было ли это пародией покаяния? Да, несомненно, так и было, таким раскаянием душа его обманывала самое себя, в то время как ангелы небесные краснели при виде этого и заливались слезами, а приспешники врага рода человеческого, ликуя, хлопали в ладоши. На помост привели его угрызения совести и сильнейшее желание повиниться и раскаяться, в то время как сестра и верная спутница раскаяния трусость неизменно останавливала его, удерживая своей дрожащей рукой в минуты, когда желание толкало его вперед, на самую грань раскаяния. Бедный, жалкий человек! Какое право имеет слабость взваливать на себя бремя преступления! Преступнику требуются железные нервы, чтобы либо уметь снести потом тяжесть свершенного, либо, собрав всю силу и ярость свою, направить их на благое дело, способное затмить преступление и разом избыть его!

Слабый духом, чересчур чувствительный священник не способен был ни на то ни на другое, и что бы он ни делал, за что бы он ни брался, страх перед небесным возмездием за страшный его грех и бессильное раскаяние, переплетаясь, мучили его душу нестерпимой болью.

И вот когда мистер Димсдейл, стоя на эшафоте, мучился бесполезным своим и бессильным покаянием, его вдруг охватил приступ неимоверного ужаса – ему показалось, что вся вселенная глядит на него, устремляя взор на знак позора на обнаженной его груди, алеющий там, где сердце. В этом месте, и вправду, уже давно сосредоточивалась боль, неотступно вгрызавшаяся в тело. И сейчас невольно и уже не в силах более сдерживаться, он издал вопль, прорезавший ночь, промчавшийся между домами, эхом рассыпавшийся в окрестных горах. Казалось, будто скопище чертей, влекомых бесконечным горем и ужасом, прозвучавшими в этом вопле, превратили его в игрушку и сейчас забавлялись, как мячом, перебрасываясь ею.

– Вот оно! – пробормотал священник, закрывая лицо руками. – Сейчас весь город проснется, поспешит сюда и увидит меня на помосте!

Но ничего не произошло. Должно быть, вопль собственным его ушам показался громче, чем был на самом деле. Город не проснулся, а если кто и услышал его со сна, то, верно, решил, что звук этот ему приснился, или приписал его ведьмам, которые в эту пору нередко пролетают над мирно спящими поселками или уединенными домами, когда летят на сатанинский шабаш. Не услыхав никакого отклика, священник отнял руки от лица и огляделся. В одном из окон особняка губернатора Беллингема, расположенного в некотором отдалении от других домов, вытянувшихся в ряд на соседней улице, он вдруг увидал самого старика губернатора, в ночном колпаке и длинном белом шлафроке. Он выглядывал из окна, держа в руках лампу, и казался призраком, внезапно вставшим из могилы. По-видимому, вопль разбудил его и испугал. Больше того, в другом окне того же дома показалась матушка Хиббинс, сестра губернатора. В руках она также держала лампу, и при свете лампы даже на расстоянии было видно, какое злое и недовольное у нее лицо. Высунув голову из-за решетчатого оконного переплета, она щурилась, глядя куда-то вверх. Вне всякого сомнения, эта почтенная, но столь похожая на ведьму дама, услышав вопль мистера Димсдейла, еще и повторенный многоголосым эхом, приняла за шум, поднятый направлявшимися в лесные дебри злыми силами, – полет, в котором и она, как говорили, нередко участвовала.

Заметив свет губернаторской лампы, старая дама быстро погасила свою и скрылась. Возможно, и она устремилась в облака, во всяком случае, священник более ее не видел. Губернатор же, опасливо обозрев плотный, как мельничный жернов, мрак, отступил от окна.

У священника отлегло от сердца. Однако глаза его вскоре заприметили огонек. Появившись в дальнем конце улицы, он приближался, попутно освещая то придорожный столб, то изгородь, то переплет окна, то водокачку и полную воды колоду, то дубовую арку двери какого-нибудь дома с железным молотком при входе и грубо обструганным порогом. Вид этих хорошо знакомых предметов не помешал преподобному мистеру Димсдейлу увериться в том, что это само возмездие приближается к нему шагами, которые он уже слышал, и что свет фонаря через минуту откроет так долго хранимый им секрет. Когда огонек приблизился, то в отбрасываемом им светлом круге мистер Димсдейл мог разглядеть своего собрата-священника, а вернее сказать, духовного отца и наставника, а также дорогого друга своего, преподобного мистера Уилсона, который, как догадался мистер Димсдейл, должно быть, возвращался после бдения у одра умирающего. Догадка была справедливой. Добрый старик-пастырь возвращался после молитв о душе почившего час назад и унесенного на Небо губернатора Уинтропа. Отец Уилсон двигался к дому, держа в руке фонарь. Он шел, окруженный светлым ореолом, подобно отмеченным святостью деятелям былых времен, и свет этот озарял во мраке греха его славный путь, как будто почивший губернатор оставил ему в наследство кусочек своей славы, или же то были лучи света далекого Града Небесного, в чьи врата вступал ныне праведник. Неровный свет фонаря и вызвал к жизни описанную выше игру воображения мистера Димсдейла, который теперь улыбнулся, нет, засмеялся над только что пережитым страхом, подумав даже, не сходит ли он с ума.

Когда преподобный мистер Уилсон, одной рукой кутаясь в свой женевский плащ, а другой держа перед собой фонарь, проходил мимо, совсем близко от помоста, священник не удержался и окликнул его.

– Добрый вечер, достопочтенный отец Уилсон! Поднимитесь сюда, прошу вас, скоротаем часок за приятной беседой!

Бог мой! Неужели мистер Димсдейл и вправду подал голос? На один миг он поверил в то, что на самом деле с губ его слетели эти слова. Но ему это лишь почудилось. Достопочтенный отец Уилсон продолжал так же неспешно шагать вперед по скользкой от грязи тропинке, внимательно глядя себе под ноги, и даже не повернул головы в сторону помоста. Когда мерцающий свет фонаря совсем растворился вдали, по ощущению слабости, вдруг охватившей все его существо, священник понял, что только что пережил мгновения страшной тревоги, своего рода кризис, который инстинктивно пытался преодолеть, обратив в мрачноватую шутку.

И вскоре в строгие ряды его мыслей затесалось осознание нелепости всего происходящего. Он почувствовал, как руки и ноги его сковывает непривычный ночной холод, и усомнился, сможет ли спуститься вниз по ступенькам помоста. Забрезжившее утро застанет его здесь, наверху; в соседних домах начнут просыпаться люди. С рассветом дом покинет первая ранняя пташка и заметит на эшафоте позора неясные очертания чьей-то фигуры. Разрываясь между испугом и любопытством, человек этот побежит от двери к двери, стуча и созывая народ посмотреть на призрак, как он непременно решит, какого-то недавно упокоившегося преступника. И полетит от дома к дому, хлопая крыльями, темная тревожная весть. Затем, когда утренний свет наберет силу, поднимутся и заспешат к месту происшествия старейшины общины в теплых халатах, почтенные дамы сбегутся, даже не успев сменить ночной наряд. Важные лица, всегда безукоризненно одетые, примчатся растрепанные, словно после ночного кошмара. Старый губернатор Беллингем явится с суровым видом, но со съехавшими на сторону брыжами времен короля Якова, а за ним поспешит и матушка Хиббинс в юбках с приставшим к ним лесным мусором – еще более хмурая, чем после ночной своей скачки.