Натан Темень – Стальная сеть (страница 19)
Притих он, а тут и вышибалы прибежали. Во главе со старшим официантом.
— Господа, господа! — кричат. — Подите остыньте, господа! У нас приличное заведение!
Отпустил я дурака. Дружки его стоят, шатаются, сопли утирают. Девчонки к ним прилипли, отряхивают, щебечут что-то.
Моя Генриетта меня под руку взяла, нос задрала — вот у меня какой кавалер, лучше всех!
Тот, что в бриллиантовых запонках, расплачиваться поковылял. Вместе с табакерочным. Ко мне метродотель пристал было, но Иванищев ему на ухо пошептал, тот отстал сразу. Сам репортёр всю драку сидел себе за столиком, в блокноте черкал карандашиком. Вот ведь хмырь.
— Дмитрий Александрович, — шепчет мне Генриетта. — Вы мой герой. Поедемте ко мне домой. На всю ночь.
— А ваш покровитель не против будет? — спрашиваю. Злой я после драки. Не остыл ещё.
— Ах, мне всё равно. Сегодня я только ваша. Совершенно бесплатно. Вы Николя побили. За это вам скидка.
— Как это?
— Он мой кот. Колотит меня, руки распускает, подлец. Так что поделом ему. Ну, что вы стоите? Поехали!
— Погоди... — что-то я не понял. Этот, с табакеркой — её сутенёр? Вот так дела. — Он же тебе отомстит теперь? Бить будет?
— Нет, Дмитрий Александрович. Не дурак же он. Это Николя при других полицию ругает.
— Но ты...
Генриетта смеётся, заливается. Глаза блестят, лицо раскраснелось. Конечно, там шампанское с порошком намешаны. Как она ещё на ногах держится.
— Ах, что вы, мой друг! Я ему сказала, кто вы. Николя меня пальцем теперь не тронет. Он людей Рыбака боится до смерти...
Обалдел я. Стою, рот разинул.
— Рыбака? — спрашиваю. — Ты его знаешь?
— Ну конечно, — девчонка хихикает, — знаю! И вы его знаете... Вы же с ним... Ах-х-х....
Генриетта подавилась словом. Захрипела, схватилась руками за горло. Зашаталась, глаза помутнели. Покачнулась и упала, как выключили.
Девчонки, подружки её, завопили. Одна в обморок грохнулась. Другая руку вытянула, пальцем на мёртвую Генриетту показывает.
— Заклятье! Заклятье на молчание! — пищит.
Смотрю — на лбу Генриетты рисунок проявился, как чернилами нарисованный. Рыба с разинутым ртом. Проявился, почернел и растаял. Будто не было.
Глава 15
Вот только что ты с человеком разговаривал. Шутил, смеялся. И вдруг бах — нет его. Не шутит, не разговаривает — мёртвый лежит. А ты стоишь, смотришь на него. Чувство такое, будто у тебя кусок отрезали. Вроде руки-ноги на месте, а чего-то не хватает.
Вот так стоял я, смотрел на Генриетту. Красивая, лежит на полу, рука под щекой, ножки в туфельках из-под платья видны. Будто спит. Но не живая совсем.
Стоял как столб. На вопросы какие-то отвечал. Врач пришёл, посмотрел, сказал: паралич сердца. Мгновенная смерть. И с намёком на стол с шампанским глянул — типа, излишества всякие нехорошие. Они до добра не доводят.
Подружки порыдали, платочками утёрлись. Меня по очереди обняли, в щёку чмокнули. Потом взяли своих кавалеров под ручку и ушли. Офицер Митюша всё руку помятую баюкал, всё топтался рядом, пока тело на носилки укладывали. На меня косился, будто что-то сказать хотел. Потом тоже ушёл.
Репортёр Иванищев времени зря не терял. Вокруг вертелся, весь блокнотик свой карандашом исписал.
Новый блокнотик вытащил, стал меня на интервью раскручивать. Как там с Генриеттой у нас было. Дамы читать про такое очень обожают. В газетах и журналах разных. Когда драма, страстная любовь. Девушка мёртвая, изящный кавалер, всё такое... Послал я его, не очень вежливо.
Потом понял, что иду по улице — сам не заметил, как снаружи очутился. Пару кварталов так с разгону и прошагал.
Подышал морозным воздухом, в себя немножко пришёл. Подхватил с обочины снега горсть, растёр лицо. Снег растаял сразу, потёк сквозь пальцы. Отряхнул я руку и задумался.
Это что же получается? Генриетта умерла. Отчего? Паралич сердца, сказал доктор... А что такое паралич сердца, инфаркт, что ли? Да с чего бы?!
Подружка её тогда крикнула: «заклятье на молчание!» Ещё пальцем показала. Потому что на лбу у Генриетты знак проявился. На секунду всего, но я запомнил. Рыба с разинутым ртом. Чернильного цвета. Как магическая печать.
А значит... Это значит, Генриетта много знала. Ничего удивительного — девчонка с богатенькими дядями шуры-муры крутила. Вот чтобы не болтала, ей заклятье и поставили. Здесь такое делают. Сам видел. Да мне вон тоже сделали — когда я у Филинова в личной охране работал. На верность.
Слышал, так алкоголиков зашивают. Чтоб не пили. Чтобы человек знал — если выпьет, всё. Так и здесь — кого закляли, тот знает, и помалкивает. А Генриетта проболталась. Потому что шампанского выпила лишку. Да ещё порошок этот гадский, что Николя всем раздавал. Чтоб его...
Жаль девчонку. А ещё жаль, что имя Рыбака она сказать не успела. «Конечно, знаю, и вы его знаете» — вот что сказала. И умерла.
Выходит, мне этот Рыбак знаком. Может, он Генриетте заклятье и поставил. Ну, не сам, конечно, а за деньги. Может, она с ним тоже в постели кувыркалась.
Ох ты ж ёлки зелёные! Ведь папик её, которому она со мной рога понаставила, карьером каменным владеет. У него же того динамиту как грязи... И конкурентов этот папик ненавидит, аж кушать не может... Что ему стоит одну девчонку заклеймить, если он целый вокзал из выгоды грохнул?
Схватил я ещё снега, лицо потёр — так разволновался. Бежать, скорее бегом на квартиру Генриетты! Засаду устроить на этого гада. Он заявится, а я такой: опа! Сюрпрайз! Ну-ка сознавайтесь, гражданин, в какое место паровозу динамит засунули? И в лицо ему глянуть...
А ещё за руку при этом хорошо бы схватить. Может, повезёт, и я видение словлю. Как в прошлый раз в подвале. Даже если гад не признается, начальству доложить, а там голубчика раскрутят. Дело-то государственное. Не отвертится.
Чувствую я, что маленько мозги у меня переклинило. Что-то не так в моих догадках. Но думать некогда — бежать надо. Вдруг этот гад из ревности, что Генриетта со мной в театр пошла, на квартирку решит нагрянуть. А там мои люди... то есть гоблины. Гоблинка-медичка и мелкий пацан Микки. Что с ними будет?
Хорошо, что дом был недалеко. Я мигом домчался. Взбежал по лестнице, горничная мне открыла. Увидела меня, ахнула.
— Дмитрий Александрович...
— Некогда, Анюта. Где моя гоба?
— Дмитрий Александрович!.. — горничная меня за рукав хватает, глаза испуганные.
— Анюта, твоя хозяйка умерла.
— Я знаю, Дмитрий Александрович!
Забежал я в гостиную. Всё как раньше — стол под скатертью, на скатерти лампа под зелёным абажуром. У стены диван, возле дивана на полу подушки разбросаны. Как в прошлый раз, когда мы с Генриеттой на ковёр свалились...
— Здравствуйте, сударь. Вот и встретились.
Застыл я. В комнате одна только лампа светила. Так что не заметил я сразу, что на диване мужик незнакомый сидит.
Руку протянул мужик, лампу подвинул. Лучше видно стало. Сидит, нога на ногу, в руках тросточка, на трости набалдашник из слоновой кости. Костюмчик хорошего сукна, из кармашка платочек выглядывает. На манжетах запонки блестят. Бородка короткая, ухоженная. Сам немолодой, но важный.
— Не имею чести, — отвечаю.
— Ах да. Позвольте представиться — помещик Алексеев, Евгений Харитонович. Хозяин этой квартиры.
Да это же покровитель Генриетты! И горничная Анюта сказала, что знает о смерти хозяйки...
Оглянулся я, вижу: горничная в дверях стоит, вся в слезах, носом шмыгает. Из-за неё двое мужиков появились, неслышно так. Здоровые амбалы. Один в сюртуке чёрном, другой в жилетке поверх красной рубашки. Рожи суровые. И смотрят, как псы цепные.
— Быстро вы узнали, — говорю.
Вздохнул папик, тросточкой в пол упёрся, сел ровно.
— Noblesse oblige, ноблес оближ, сударь мой. Положение обязывает. Я человек в наших краях не последний. Мне скандалы не нужны.
Ну конечно. Наверняка ему из ресторана сообщили. Вон там сколько официантов всяких толпилось, да мальчиков на побегушках. Рысью прискакали, доложились. За мзду малую.
— Так что, — говорю, — делать будете? Побьёте меня, в колодце утопите? Или ещё как?
Усмехнулся он, головой покачал. Амбалы его ко мне поближе придвинулись. Ох, думаю, только третьей драки за день мне и не хватало. Ушатали совсем Димку Найдёнова злые люди. А папик говорит — с усмешечкой:
— Я вижу, сударь, вас побить без меня уже успели. Довольно с вас.
Усмешку убрал, вздыхает:
— Я ведь, господин Найдёнов, Генриетту очень люблю. Любил. Прикипел сердцем, знаете. Сам я человек простой, дела твёрдости требуют. А то и жестокости. А к ней придёшь — улыбка, смех, простота... Заботы забудешь, отдохнёшь душой. Да вы, поди, и сами поняли.
Молчу. Нет, конечно, про Генриетту он верно сказал. Простота, улыбка... Но заклятье-то зачем, да ещё насмерть?