Натан Эйдельман – Секретная династия (страница 47)
Всего в «Полярную звезду» попало десять «Замечаний о бунте» (1, 2, 3, 5, 7, 8, 10, 14, 15, 16-е), а также «Общие замечания»[339].
Кое-какие строки, напечатанные в «Полярной звезде», появлялись и двумя годами ранее в «Библиографических записках», но в основном Герцен и Огарев публиковали как раз те фрагменты, которые Е. И. Якушкин не смог провести в легальную печать. Впервые печатались пушкинские замечания о Петре III, Екатерине II, Павле, о «смышленых сообщниках» Пугачева; эпизод с генералом Каром подавался в «Полярной звезде» следующим образом: «Генерал Кар, так позорно кончивший свое поприще, был в одно время и зверь и трус по характеру; о последнем намекают слова Пушкина[340]: отличившийся в Польше твердым исполнением строгих предписаний начальства».
Между тем у Пушкина буквально такой фразы нет, но говорится о твердости и жестокости Кара, «что еще не предполагает храбрости». В черновике затем следовало: «[В Польше...] в Радоме он был стражем Радзивила» (
«Общие замечания», начинаясь в «Полярной звезде» с громких строк — «весь черный народ был за Пугачева», резко, на полуслове, обрывались как раз в том месте, за которым шел текст, напечатанный в «Библиографических записках». «Разбирая меры...» — так кончалась публикация «Полярной звезды», а затем шло любопытное послесловие:
«История Пугачевского бунта была ценсирована самим государем, который читал ее весьма внимательно. В одном месте, после рассказа о взятии князем Голицыным крепости Татищевой и совершенном там поражении Пугачева, Пушкин рассказывает, что в пору весенней оттепели тела убитых под Татищевой плыли по Яику и были узнаваемы женами и матерями убитых; в то же время старая казачка, мать Степки Разина, беспрестанно останавливала костылем плывшие трупы и, не узнавая своего Степушки, снова отталкивала их от берега. Государь написал карандашом: “Лучше выпустить, ибо связи нет с делом”. Пушкин отнес рассказ в примечание, но скрыл имя казачки (см.
Как видно, автор этого текста хорошо знает рукописи «Истории Пугачева». Впервые на страницах печатного издания появились подробности о «ценсировании» Николаем I пушкинского сочинения. Публикуя в 1934 году полный свод царских поправок к «Истории Пугачева», Т. Г. Зенгер (Цявловская) писала: «Впервые появились в печати четыре замечания Николая I (почему только четыре?) в герценовской “Полярной звезде” на 1861 г. Эти замечания Николая I тогда же были перепечатаны Гербелем в Берлине, а в России они появились впервые в 1878 г. Затем сведения о редакции Николая I точно исчезли из оборота исследователей лет на семьдесят»[342].
Герцену были сообщены только четыре замечания царя, наверное, потому, что именно в них был известный политический заряд (правительственный террор, сочувственные Пугачеву «эпитеты» Пушкина...). Якушкин и Афанасьев, стремясь напечатать неизвестные пушкинские тексты, как мы видели, не придерживались слишком строгих научных рамок. Герцен и Огарев, понятно, тоже предпочитали материал, созвучный битвам 1861 года. В общем «Замечания о бунте», опубликованные тогда в легальной и Вольной русской печати, заняли свое место в сложной смеси современных и исторических, литературных, политических и других материалов, питавших умы в тот горячий период российской истории. Сложив строки из «Библиографических записок» и «Полярной звезды», читатель мог бы уже тогда составить единый текст «Замечаний о бунте», где, впрочем, были бы перемешаны беловые и черновые варианты. Более строгие, «спокойные» публикации появятся позже. Через девять лет в «Заре», известном консервативном журнале, связанном с именем Н. Н. Страхова, а также Ф. М. Достоевского, впервые печатается полный, довольно исправный текст «Замечаний о бунте» по списку И. П. Шульгина[343].
Любопытно, что через 22 года в «Русской старине» перепечатка текста того же документа по списку Полторацкого была разрешена с большими купюрами[344]: во время контрреформ Александра III пушкинские мысли о крестьянских восстаниях и необходимых переменах были «не по погоде».
Несколько позже «Замечания...», по разным копиям, начинают постепенно включаться в издания пушкинских произведений...
Пушкин не думал о потомках-читателях, когда набрасывал свои «Замечания...». Но рука, писавшая в те же времена и другие строки, стихи, прозу, попутно, как бы между прочим, не могла не внести в документ временный частицу
Доказывая, что «История Пугачева» должна быть опубликована, Пушкин замечал: «Историческая страница, на которой встречаются имена Екатерины, Румянцева, двух Паниных, Суворова, Бибикова, Михельсона, Вольтера и Державина, не должна быть затеряна для потомства».
Рассматривая теперь семнадцать страниц беловой пушкинской рукописи «Замечаний о бунте», мы можем оценить это сочинение перефразированными пушкинскими строками: не могла быть затеряна для потомства литературная и историческая страница, на которой и близ которой встречаются люди и события целого столетия — Герцен, Белинский, Анненков, Якушкин, десятки государственных и военных деятелей XVIII и XIX веков, Пугачев и его смышленые сообщники, крестьяне, казаки — все, соединенные светлой мыслью Пушкина.
Глава VIII. «Адские козни»
Будучи единственным судьей и хранителем моей чести и чести моей жены, [...] я не могу и не хочу представлять кому бы то ни было доказательства того, что утверждаю.
«Адские козни окутали Пушкиных и остаются еще под мраком. Время, может быть, раскроет их...» — это было сказано П. А. Вяземским вскоре после гибели поэта. «Времени» оказалось нелегко разобраться во всем: много лет спустя П. Е. Щеголев, первооткрыватель важнейших материалов о последних днях Пушкина, признавался, что некоторые существенные обстоятельства трагедии не видны или видны неясно.
После Щеголева было еще немало работ о «дуэли и смерти», в результате последние месяцы пушкинской жизни расписаны исследователями по дням, иногда и по часам — куда более подробно, чем другие главы его биографии. И все же многого не знаем, не понимаем, о многом спорим.
Попытки понять и оценить «адские козни» начались еще при жизни поэта. Разные версии о его гибели столкнулись через несколько дней после 29 января 1837 года. Одна из них имела достаточно мощных сторонников, чтобы долго не допускать открытых возражений. Другая, существуя в основном рукописно, через четверть века достигла Вольных русских изданий.
Первым документом, открывающим историю последней дуэли Пушкина, был, как известно, анонимный пасквиль — «диплом», разосланный 3 ноября 1836 года. Он давно опубликован, проанализирован, однако до сих пор недостаточно ясна история его сохранившихся экземпляров.
Довольно скоро после смерти Пушкина появился и стал распространяться в списках своеобразный сборник документов, относящихся к гибели Пушкина. Мне удалось в различных архивах ознакомиться почти с тридцатью такими рукописными сборниками, принадлежавшими различным общественным и литературным деятелям[345]. Все сборники в главных чертах абсолютно совпадают — одни и те же документы, в том же порядке, со сходными особенностями, ошибками и т. п., только в некоторых рукописях двенадцать, а в некоторых тринадцать документов. О сборниках этих речь впереди, пока же только заметим, что абсолютно все списки открываются следующими словами (по-французски или в русском переводе):
«Два анонимные письма к Пушкину, которых содержание, бумага, чернила и формат совершенно одинаковы (второе письмо такое же, на обоих письмах другою рукою написаны адресы: Александру Сергеевичу Пушкину)».
Затем следует точный текст «диплома».
Как видно, некий человек, очевидно, причастный к составлению сборника дуэльных документов, проделал своего рода «текстологическую работу»: располагая двумя экземплярами пасквиля, он их сравнил, отметил полное сходство, а также разницу почерков «диплома» и конверта.
Пушкин писал о «семи или восьми» экземплярах пасквиля, появившихся 4 ноября 1836 года в Петербурге. Три экземпляра вскоре оказались в его руках, но он их в какой-то момент, очевидно, уничтожил: во всяком случае среди пушкинских бумаг, зарегистрированных жандармами в ходе «посмертного обыска» на квартире поэта, ни одного экземпляра не значится. Один «диплом» получил (и уничтожил, сняв копию) П. А. Вяземский[346]. Судьба остальных экземпляров менее известна. Возникает вопрос, кто имел в то время возможность сопоставить два экземпляра пасквиля; между тем как раз два подлинных «диплома» сохранились до наших дней. Случайное ли это совпадение? Не располагал ли неизвестный современник Пушкина именно теми уцелевшими двумя экземплярами? Для ответа на этот вопрос надо было выяснить, где хранились прежде эти два «диплома». Один был обнаружен А. С. Поляковым в секретном архиве III отделения[347]. Еще раньше другой образчик «диплома» поступил в Лицейский пушкинский музей.