Натан Эйдельман – «Быть может за хребтом Кавказа» (страница 3)
Об этом достаточно сказано у Эйдельмана. Добавлю, что, с точки зрения востоковеда-турколога, эти пушкинские произведения отличаются несомненным профессионализмом, что может показаться неожиданным, если вспомнить биографию поэта. Но для Пушкина многое было возможным. Ненасытный наблюдатель и тонкий провидец, он обнаружил удивительную осведомленность о соседней азиатской державе, извечном противнике России. Путешествие в действующую армию И. Ф. Паскевича, успешно продвигавшуюся по Восточной Анатолии и овладевшую сильными крепостями Карс и Эрзерум, дало поэту богатейшую пищу для познания турецкой жизни того времени. Его зарисовки с натуры содержат бесценный материал не только по военной истории, но и по внутреннему положению в завоеванных районах Османской империи — вопросу, одному из наименее изученных. Ничто примечательное не ускользнуло от взора путешественника.
Например, он проявил особое внимание к курдам-езидам, очевидно поразившим его воображение своим образом жизни и верованиями. Им посвящены строки в основном тексте «Путешествия» и приложение на французском языке, взятое из книги Ж.-Ж. Руссо «Описание Багдадского пашалыка» и содержащее «Заметку о секте езидов» итальянского миссионера Маурицио Гардзони. Это — одно из первых свидетельств в русской литературе о курдах вообще и о езидах в частности.
С наибольшей выразительностью и глубиной интерес нашего великого поэта к Турции проявился, однако, не в прозе, а в стихах. И это естественно, иначе Пушкин не был бы Пушкиным. «Стамбул гяуры нынче славят» — перл в пушкинском творчестве, еще недостаточно оцененный и во многом загадочный. (Давно замечено, что гениальное всегда отчасти загадочно.)
В самом деле, это стихотворение известно в двух вариантах: один — усеченный, другой — более полный. Первый включен в текст «Путешествия в Арзрум» (глава пятая), написанный в 1835 г. и впервые напечатанный в первом томе «Современника» в 1836 г. Второй, на мой взгляд более совершенный (и более соответствующий турецко-мусульманским реалиям), написан значительно раньше (17 октября 1830 г., в первую «болдинскую осень»), известен в пушкиноведении как незавершенный «отрывок» и при жизни поэта не публиковался[1].
Неясно, почему в «Современнике» был напечатан усеченный текст, уступавший в поэтическом отношении «болдинскому». Может быть, Пушкин собирался вернуться к этому стихотворению, развернуть его в более обширное произведение, в поэму? За это говорят строки в «Путешествии», предваряющие стихи: «Вот начало сатирической поэмы, сочиненной янычаром Амином-оглу». Значит, предполагалась поэма?
Тогда понятно, почему Пушкин опустил в «Путешествии» 16 заключительных строк, содержащих жуткое описание янычарского погрома 1826 г. Во-первых, в них не было ничего «сатирического», во-вторых, они не относились прямо к делу, т. е. к ситуации в Восточной Турции во время похода корпуса Паскевича. Все же необъяснимо, почему Пушкин в публикации «Путешествия» не дал, на мой взгляд, более выразительную редакцию третьей и пятой строф стихотворения, содержащуюся во «втором варианте»? Впрочем, не буду вторгаться в область пушкиноведения, а обращусь к турецким мотивам.
Прежде всего о «янычаре Амине-оглу». Такого не существовало, это — обычная пушкинская мистификация. Но я не исключаю, что у самовольно прибывшего в действующую армию русского путешественника был турецкий информатор (а может быть, не один), подробно осведомивший его о насущных проблемах тогдашней турецкой жизни. Во всяком случае, поэт проявил к южному соседу России большой и неподдельный интерес. Замысел поэмы на турецкую тему говорит сам за себя. Дошедшие же до нас строки поражают удивительно глубоким, проницательным взглядом на события, происходившие тогда в самой Османской империи и вокруг нее.
Приглядимся внимательнее к стихотворению.
«Стамбул гяуры нынче славят…» Какие гяуры (т. е. «неверные») и за что славят? Вряд ли это были гяуры — подданные Османской империи, поднявшиеся на борьбу за свободу и независимость греки или сербы или вступавшие на тот же путь румыны, болгары, армяне… Может быть, Пушкин имел в виду одобрительное отношение иностранцев к возобновившимся попыткам правительства султана Махмуда II провести некоторые реформы по европейскому образцу, покончить с наиболее одиозными пережитками староосманской традиционной системы, доказавшей свою военную и политическую несостоятельность (что, кстати, наглядно показала неспособность Порты помешать вмешательству держав в защиту восставших греков и поражение в русско-турецкой войне 1828–1829 гг.). Не исключено, но в хоре славящих наверняка не было голоса России, только что победившей Турцию и стремившейся извлечь из этого немалые политические и прочие выгоды. Зато и на Западе, и в России общественность, особенно либерально-демократические круги, резко осудила типично турецкие методы кровавых расправ с непокорными подданными, будь то мусульмане (янычарский погром) или христиане (греческая резня на острове Хиос и в других местах).
Остается одно: под «гяурами» поэт подразумевал, что называется, правящие круги крупных западноевропейских держав — Англии, Франции, Австрии, — стремившихся в корыстных целях противопоставить Турцию победоносной России для приобретения собственных выгод на Ближнем Востоке и на Балканах. Пушкин точно уловил сущность знаменитого Восточного вопроса, в котором Турции была заранее предуготовлена страдательная роль:
И впрямь, после Адрианопольского мирного договора от 2 (14) сентября 1829 г., увенчавшего русско-турецкую войну[2], Турция понесла территориальные потери, все глубже залезала в омут политической и экономической зависимости от Европы. Уже в 1830 г. Османская империя лишилась Греции и Алжира. Вскоре мятежный египетский паша Мухаммед Али, подстрекаемый французами и англичанами, не только фактически вывел из-под власти Порты Египет (навсегда) и Палестину, Сирию и Ливан (временно), но чуть не стал хозяином Стамбула. Торговые договоры, навязанные Турции державами в 1830–1840-е годы, разорили страну, проложили путь к ее финансовому закабалению. И только острые противоречия между претендентами на «османское наследство», действовавшими в пику друг другу, отсрочили крушение этой огромной империи, раскинувшейся на три континента.
Историкам, располагающим фактами, все это хорошо известно. Пушкин мог видеть только начало. Но и этого ему было достаточно, чтобы поразительно верно предугадать дальнейший ход событий и сделать это в поэтически совершенной форме.
Далее тематика стихотворения делает резкий поворот. Следующие 12 строк содержат острую сатиру на падение нравов в турецком обществе, презревшем заветы ислама и староосманской воинской доблести. Затем (тоже 12 строк) развращенной столице противопоставляется сохранившая приверженность старине провинция (Эрзерум — своего рода типизированная провинция).
Написано со знанием дела. Поэту, несомненно, была знакома аргументация традиционалистов-консерваторов, позже называвшихся «старотурками». В стихах видится отзвук той идейной борьбы, которая велась в турецком обществе с конца XVIII в. в связи с попытками прогрессивных реформ. Консерватизм проступает здесь на бытовом «домостроевском» уровне, но поэтическая образность делает его как бы более всеобъемлющим.
Стихотворение завершается знаменитым описанием янычарского погрома, по выразительности поэтических средств одним из самых замечательных в пушкинском творчестве. Дважды повторяется в нем мусульманское заклинание «Алла велик» («аллах-уль-акбар» по-арабски), которым всегда вдохновлялись фанатизированные толпы в исламских странах. В стихах отражена и историческая реалия — бегство уцелевших янычар из столицы в провинцию, где делались попытки сохранить янычарские «очаги» как оплоты реакционно-сепаратистской вольницы.
Словом, Пушкин был отлично ориентирован в турецких делах, как внешних, так и внутренних. Подробный разбор стихотворения укрепляет меня в предположении, что перед нами нечто вроде конспекта задуманной поэмы на турецкую тему, причем поэмы сугубо политического направления. Один из многих неосуществленных замыслов великого поэта…
Нельзя не отметить еще одну, может быть второстепенную, но характерную черту в этих (и многих других) произведениях Пушкина «турецкого цикла» — их высокий востоковедный уровень даже в мелочах. Пушкин, например, старается максимально точно передавать термины — географические и иные. Вместо общепринятых тогда Константинополь или Царьград он употребляет турецкое название — Стамбул, вместо Адрианополь — почти фонетически верное — Эдырне, вместо гарем — правильное харем и т. д. Он старается быть точным…[3]
«Путешествие в Арзрум» и его поэтическая квинтэссенция — «Стамбул гяуры нынче славят», на мой взгляд, являются наиболее типичным и характерным выражением того интереса, который поэт всю свою творческую жизнь питал к российскому и зарубежному Востоку и который выдвинул его в родоначальники «западно-восточного» направления в русской литературе. Это направление заключает в себе синтез и взаимопонимание русской культуры и культур народов Азии. Если для Гёте его «Западно-восточный диван» есть интеллектуальное влечение гения, то для Пушкина кавказско-восточные, в том числе и турецкие, мотивы есть выражение его внутренней духовной сущности.