Натан Эйдельман – «Быть может за хребтом Кавказа» (страница 5)

Натан Эйдельман всю жизнь выкладывался до конца. А сердце не выдержало…

Введение

 В книге три части, названные именами главных героев: Грибоедов, Пушкин, Одоевский.

«Действующими лицами» являются также Ермолов, Огарев, Лермонтов, Лев Толстой, декабристы… Повествование, в основном сосредоточенное на 1820–1840-х годах, неоднократно переносится во вторую половину XIX в., кроме того, в 1920–1930-е годы (время научных и литературных трудов Юрия Тынянова), в 1950–1980-е (современные споры о грибоедовской, пушкинской, декабристской эпохе).

Книга названа знаменитой лермонтовской строкой, где звучит надежда, что «за хребтом» будет другая жизнь, что «всевидящий глаз» там близорук, а «всеслышащие уши» — глуховаты.

Поэт, изгоняемый в очередную ссылку, столь резко и дерзко прощается со «страной рабов, страной господ», что, выходит, они, а не он осуждены и сосланы. Подобно древнему Диогену, который, узнав, что правители родного Синопа приговаривают его к изгнанию, тут же приговорил своих врагов к «пребыванию на том же месте»…

Европейская, русская литература XVIII–XIX вв., как известно, отдала тысячи страниц Востоку — условно-романтическому или реальному. Тема взаимоотношений западных народов с восточными, разумеется, одна из важнейших, глубочайших; но не менее существенно, как сами «западные люди» при этом меняются, как относятся друг к другу в непривычных, порою в экстремальных условиях. Разнообразный опыт нашего времени учит, что необыкновенные, невероятные обстоятельства — довольно надежный фон для выявления обычного, повседневного, типичного — того, что уже давно теплилось в человеке и только ждало повода вспыхнуть…

От «Кавказского пленника» до «Хаджи-Мурата» (и после, в наши дни, но это тема особая) Кавказ, может быть, оттого столь сильно притягивал многих российских людей, что помогал им отыскать, понять самих себя, заново открыть смысл, суть таких начал, как дружба, честь, свобода.

Жизнь на Востоке за несколько веков изменилась сравнительно мало, тогда как европейский интерес к этим краям возрастал очень быстро; значит, первопричина в самих западных обстоятельствах. Когда-то, повинуясь «внутреннему зову», стремились на Восток Греция и Рим, а встретившись с персидским, вавилонским, египетским миром, сами менялись, ибо на свете все влияет на все.

Теперь, в новое время, история как бы повторялась новым витком спирали…

Главным предметом данной книги являются отношения российских людей друг к другу в кавказском контексте, на фоне многочисленных войн, экономического и политического наступления северной державы на юг и восток, в связи с началом русского освободительного движения. Огромность, многосложность темы определили очерковый характер исследования, стремление автора обрисовать целое через посредство нескольких типологически выразительных фигур и ситуаций.

Экономика, политика, взаимодействие русского и кавказских народов — все это, разумеется, также присутствует в книге; без этого ни один «кавказский сюжет» невозможен; но все же автор еще и еще раз подчеркивает, что более всего его интересует внутренний мир российских героев, выявленный в кавказском, восточном контексте.

Современные историки куда легче «справляются» с большими массами людей — классами, сословиями, нациями: законы научного анализа позволяют при этом строить более или менее надежные модели исторических событий; труднее — с отдельными личностями. Но потому ли столь охотно и часто историки отдают биографический жанр беллетристам? Будто все научные возможности исчерпаны и остается только «вымышлять»…

Автор попытался несколько расширить права исторического исследования (разнообразные материалы о кавказских событиях XIX в., опубликованные несколькими поколениями специалистов, в ряде случаев удалось дополнить архивными розысками в хранилищах Москвы, Ленинграда, Тбилиси, Иркутска): объективная картина кавказских дел и планов Грибоедова, кавказских странствий и размышлений Пушкина, кавказских «пересечений» Лермонтова, Огарева, Толстого и декабристов — все это послужило основой для проникновения в субъективные побуждения героев, в их мечты, идеалы. В ту сферу, которая полтора века спустя отнюдь не стала историческим реликтом, а, наоборот, остра и современна. Мы говорим о смысле жизни прапрадедов.

Их мечта — «быть может за хребтом Кавказа…» — даже не осуществившись, была небесплодной. Без нее не явились бы великие произведения, великие характеры.

Часть I

Грибоедов

Глава I

Явиться пророком

Мы молоды и верим в рай, —

И гонимся и вслед и вдаль

За слабо брежжущим

             виденьем.

 Два часа на перелет из Москвы в Тбилиси, осмелимся заметить, — слишком мало. Разумеется, ничто не мешает выбрать сорокачасовой железнодорожный маршрут или еще более неторопливый способ передвижения, но это уж будет замедление сознательное, «искусственное».

При всем при этом выигрыш скорости — проигрыш радости; точнее, происходит утрата некоторых важных радостей, хорошо известных предкам.

Во-первых, тише едешь — дольше будешь, т. е. удлиняешь срок пребывания в «конечном пункте»: если на дорогу туда и обратно уходит суток восемь, то уж волей-неволей придется задержаться в Тбилиси или другом дальнем городе на месяцы (исключения лишь подтверждают правило). Придется настолько привыкнуть к новому месту, что после уж —

Тифлис горбатый снится…

И соответственно без достаточно долгой разлуки, без медленного возвращения в «исходную точку» никогда не произнести:

Я вернулся в мой город, знакомый до слез, До прожилок, до детских припухлых желез…

Вторая утраченная радость — уникальность: прошли те, сравнительно недавние времена, когда рассказы о Кавказе, Средней Азии, Сибири звучали как ныне — об Огненной Земле или океанских впадинах. «Быть может за хребтом Кавказа…» — мечтал Лермонтов. Строки были рассчитаны в основном на тех, кто никогда не был и не будет за хребтом Кавказа, ибо это — бог знает где! Нечто подобное применительно к сегодняшнему дню вызвало бы улыбку: два часа лету! Труднее отыскать того, кто за хребтом не бывал…

Дневники, путевые записки старинных путешественников ценятся высоко, их изучают, постоянно публикуют в научных и литературных сборниках. В наши же дни, кажется, наступает пора издать рассказы ученых и писателей о местах, где они не бывали. М. А. Цявловский размышлял в свое время над географией пушкинской мечты — Африка, Испания, Америка. Юрий Тынянов в романе «Смерть Вазир-Мухтара» мастерски представил Персию, Тегеран, которые никогда не видел, и блистательно описал Тифлис, впервые посетив Грузию уже после выхода книги.

Живых свидетелей сравнительно недавнего прошлого, естественно, все меньше, зато все больше семейных преданий, рассказов о всех временах.

Чабуа Амирэджиби несколькими штрихами нарисовал портрет одной почтенной дамы «из бывших», отнюдь не унывавшей в 1920–1930-х годах от уплотнения из 14 дореволюционных комнат в одну и только удивлявшейся (на грузинском и французском языках):

«Как это большевики, отменив классы, проглядели такой опасный класс, как соседи по квартире?..»

Ия Мухранели вспомнила деда, участвовавшего в англо-бурской войне и затем отбывавшего английский плен на острове Святой Елены (реванш Наполеона); оттуда дед переписывался с Черчиллем, позже возвратился в Петербург и тут же был выслан в Грузию за своевольное поведение на скачках…

Михаил Лохвицкий охотно развернул свой «интернационал»: десятки предков и близких родственников по черкесской, русской, грузинской, армянской, немецкой, польской, итальянской линии…

Итальянское начало было представлено прабабкой Луизой Вазоли, примадонной итальянской оперы в Тифлисе 1850-х годов, того самого театра, где, согласно впечатлению очевидца, «костюм европейских дам рядом с туземным, прелестным, живописным нарядом», где «спокойный взор персидского принца Бехмен-мирзы равнодушно скользил по женским лицам, по временам был прикован к сцене и как бы вслушивался в незнакомые и дивные напевы.

Сверкающие же глаза Хаджи-Мурата беспрерывно перебегали с одного женского лица на другое и при forte-fortissimo быстро обращались к сцене, но без выражения особенного впечатления; казалось, его занимала какая-то особая, тревожная мысль» [Кавказ, 1852, № 12].

Итальянские мотивы XIX столетия в преданиях одного семейства легко уступали место армянским: веселой, постоянно напевающей бабушке Марго, очень много лет назад родившейся в Карсе. Одно название этого города в турецкой Армении звучало для нас цитатой из пушкинского «Путешествия в Арзрум» и лермонтовского «Ашик-Кериба»! Там, в Карсе, бабушка точно помнила и готова была описать место, где 70 лет назад, спасаясь от турецкого геноцида, ее семья зарыла сокровища: «И если бы вы, друзья мои, захотели как следует взяться за дело…»

Подобные разговоры, встречи имели важное, но косвенное отношение к главной причине, приведшей автора в Грузию. Цель была отправиться наконец в тот Тбилиси, о котором мало знали или вообще не подозревали 99,9 процента тбилисцев.

За стенами читального зала Центрального государственного исторического архива Грузинской ССР жил миллионный город конца XX столетия, здесь же находился тот «многобалконный Тифлис», где постоянных обитателей числилось «девятнадцать тысяч двести сорок шесть душ мужеска пола, причем на каждую приходится круглым счетом по три четверти бутылки виноградного вина в день». Город, где, по мнению просвещенных иностранных путешественников, «здоровый климат, прекрасная вода; женщины же, обладая правильными и довольно резкими чертами, обезображивают себя тем, что покрывают свое лицо румянами и красят брови», Тифлис, куда почта, согласно официальной ведомости, «прибывает из столичного города Санкт-Петербурга в день 25-й, из французского города Парижа в день 50-й».