Наталья Юнина – Слабонервным не входить! (страница 58)

– Катерина, у тебя искаженное восприятие, происходящее на фоне ослабленного иммунитета после болезни. Перерыв, девочки.

С листком бумаги мой стоячий инфоцыган направляется к выходу. Я же как ни в чем не бывало сажусь на свое место. Достаю из сумки зеркальце и косметичку. Под цепким взглядом Ирочки и еще нескольких офигевших девочек я совершенно спокойно рассматриваю себя в зеркало. Поняли ли они, что это было на самом деле? Ира, однозначно, да. Остальные, судя по восхищенным взглядам, – нет. Они просто офигели от моей смелости.

Собственно, так даже лучше. Только грудастой и надо было показать реальное положение дел. Рассмотрев свой слегка поплывший макияж, я забираю сумку и направляюсь в туалет.

Привожу лицо в порядок и вдруг понимаю, что после столь нехарактерного для меня представления, рука сама тянется за красной помадой. Еще никогда я не чувствовала себя такой уверенной оторвой. Тетя Наташа, тридцать четыре годика, добро пожаловать. Вздрагиваю, когда дверь в туалет резко открывается, ударяясь о стену. Так и обделаться можно. Помада выпадает из рук на пол.

– Макияж поправляете, Наталья Евгеньевна?

Ответить я не успеваю. Полуянов берет меня за руку и затаскивает в кабинку туалета. Захлопывает дверь и закрывает ее на замок.

– Я думала, это вы пошли поправлять макияж, Александр Владимирович. А вы направились поправлять стояк.

– Ты мелкая зараза, ступаешь на очень скользкую дорожку.

– Да ладно? Простите, это ввиду неопытности, Александр Владимирович.

Я была уверена, что весь этот спектакль номер два исключительно, чтобы поставить меня на место словесно, но точно не действиями. Полуянов берется за ремень брюк.

– Саш, ты ку-ку? Мы в женском туалете.

– Который впервые на моей памяти свободен. Кстати, я из тех мужчин, что умеет слушать и слышать, что говорит женщина. Желание женщины не всегда закон, но, если есть возможность – надо реализовать. В туалете, говоришь, занятия не проходили? Проведем.

– Даже не знаю, радоваться ли мне, что в вашем возрасте такие сексуальные возможности.

– Точно не знаешь?

И ведь не шутит гад. Как бы мне ни хотелось впасть в безумие, все же голова на плечах еще имеется.

– Давай уймем твою трахикардию. А то для сердечка вредно столько активности.

– Правильно – тахикардия, трупный доктор.

– Нет. У тебя именно трахикардия, Полуянов, – усмехаясь произношу я, сжав его стояк. И тут меня снова несет. А почему бы и да.

– Ты неси меня рекаааа на Сашулины ху…я…я…ночкааа темнаяяяя я.

– Ты реально Невменько, – не сдерживая смеха выдает Саша, а затем резко перехватывает мои запястья и прижимает к стене одной рукой. Второй свободной обхватывает подбородок и проводит большим пальцем по губам, размазывая помаду. – Чтобы больше так не делала, поняла меня?

– Поняла, но не приняла.

– Сучка, – усмехаясь произносит Полуянов, а затем впивается в мои губы.

Глава 45.

Влюбленные женщины выглядят ухоженно, их глаза сияют от счастья. Ну, я бы с этим сейчас поспорила. Глаз у меня катастрофически мало. Сиять-то они сияют, но сейчас их не видно. Накладываю патчи на веки, мысленно молясь, чтобы Полуянов повалялся в кровати подольше и не видел эту красавицу в таком виде.

Хотя, почти за два месяца он видел меня во всех ракурсах. Правда, не с такой отечной мордой. И это ужас как обидно, учитывая, что я только смотрела и истекала слюной, пока он уминал на ночь глядя скумбрию с пивом.

Перевожу взгляд на Гену, не сводящего с меня взгляда. Я не экстрасенс, но почему-то уверена, что в его голове каждый день планируется месть бабенке, отобравшей его папочку. То есть мне. Казалось бы, сказал бы спасибо за то, что я беру его на ночь в свою квартиру, чтобы сыночка не скулил один, пока его родитель занимается половыми непотребствами с какой-то теткой. Так фиг там. Он традиционно каждый раз скалится, когда я с ним наедине. Правда, не только.

Он все же выдал свое истинное я. Как только мы начинаем обниматься или просто трогать друг друга без какого-либо интима, у шерстяного отказывают тормоза. Он включает лай на максималку. Разумеется, в спальню, а тем более в кровать, когда мы вдвоем, а это случается непозволительно часто то в Сашиной квартире, то в моей, мы его не пускаем. И вот еще один повод меня ненавидеть у шерстяного в копилке. В кровати говнюк, привыкший там ошиваться с папкой, не спит уже черт знает сколько времени.

У него стресс, который он мог бы прекрасно вылить мне на ковер или на пол. Но четырехлапый пошел дальше. Видать, не царское это дело – гадить в квартире. А вот таскать из корзины с бельем мои трусы и носки – запросто. Последние, благодаря говнюку, я научилась кидать в корзину. Но проблема в том, что я не всегда закрываю ванную до щелчка. И как-то эта игрушечная зараза умудряется открыть своей головой и лапой дверь.

Уронить корзину, разворошить ее и прогрызть пару трусов – это в радость. А затем с важным видом похвастаться своими достижениями. Возможно, если бы я была чуть менее в себе во время написания книги, я бы пресекала это на начальном этапе, но, увы, искоренить в себе это не могу. Так и живем. Но сейчас говнюк решил пойти дальше. В этот раз он решил не дожидаться, когда я уйду в себя, и порыться в корзине при мне.

– Только попробуй. Я кошку заведу и настанет тебе пипец. Хочешь? Кошка. Мяу-мяу.

А может, в него кто-то вселился? Готова поклясться, что он все понимает! Вот и сейчас, вместо покушения на корзину, он улегся у меня под ногами.

Я успеваю почистить зубы и привести себя хоть в какой-то божеский вид, перед тем как Саша появляется в ванной. Без отеков! Единственное напоминание того, что он после сна – чуть взъерошенные волосы. Почему мир так несправедлив?

То ли Полуянов не замечает моего отечного лица, то ли не хочет замечать. Он как ни в чем не бывало чистит зубы, пока я расчесываю волосы.

– Не бесись заранее, – вдруг произносит он улыбаясь.

– Что?

– Я уберу. Капли на зеркале и зубную пасту, если попадет. Разводов не останется. Ты же от этого бесишься? – охренеть. В красную книгу надо этого мужика. Никогда не задумывалась над тем, кто у него в квартире их протирает. А он, блин, сам!

– Не хотелось бы тебя расстраивать, но нет.

– А чего бесишься тогда?

– А с чего ты решил, что я бешусь?

– Деточка моя, я дядя взрослый и женщины – мой профиль. Я тебе изучил вдоль и поперек.

– Ну, окей, дядя. Бесилась я от другого.

– От чего?

– Тебе честно?

– Мне честно и потом приятно, – ну, какой же обаятельный гад.

– Взбесилась я от несправедливости. Тебе сорок один, а мне тридцать четыре. Но с опухшей мордой, как будто вчера навернула скумбрии с пивом, я. Чтобы появились глаза, мне нужен час и макияж, а у вас, у мужиков, только морду умой и вытри полотенцем, которым вы вытираете и задницу, и лицо, – ржет. Этот гад ржет и даже ничего не отрицает.

– Справедливости ради, я одним концом вытираю жопу, другим лицо. Там, где какой-нибудь рисунок – достается заднице. Я строго слежу за этим.

– Ну, это, конечно, меняет дело.

– А то, – усмехаясь произносит Полуянов, а затем принимается споласкивать рот. – Иди сюда, – тянет меня за руку, и ставит перед зеркалом, сам же встает позади меня. – Все патчи – херня собачья, – сначала он демонстративно снимает сначала одну штуковину, затем вторую, оставляя мое лицо без спасения. Притягивает меня сзади, обнимая за талию. – Во-первых, давай по-честному. Пока ты была в очередном астрале, ты съела упаковку сухариков. Стограммовую. Потом пачку вяленых кальмаров. Шлифанула чашкой чая, – вот же гад. – Но ты же все равно красивая. И ты это знаешь. Открою тебе страшный секрет: если мужчина поглощен женщиной, ему плевать на большинство проблем, выдуманных вами же. От морщин до целлюлита. Ну, не впадая в крайности, конечно.

– Аля сто пятьдесят килограммов?

– Типа того. Куда более было бы грустно, если бы я проснулся, а у тебя другая мордашка.

– А что, были случаи?

– Были. Сам охренел. В груди и на заднице накладки, ресницы и волосы накладные. Три тонны штукатурки и иной человек.

– Бедненький, страшно было с такой просыпаться?

– Мне кажется или в твоем голосе не чувствуется сочувствия?

– Не кажется.

– Вот стерва ты все-таки, Наталья, – Полуянов разворачивает меня к себе и целует.

И стоит мне только обнять его в ответ, как Гена разрывается в лае. Отрываюсь от губ Саши.

– Может, отдадим его на месяц Кате? Она как раз пообщается с мужским полом.

– Что-то мне подсказывает, что в жизни твоей подружки, возможно, появился какой-нибудь Кастрат, Мандат или кто-нибудь еще, поэтому Гена ей не нужен.

– С чего ты это решил? Потому что она ходит реже на курсы? Так ее с работы не отпускают.

– Нет. Интуиция.

– Она бы мне сказала.

– Ну да, конечно. Она тебе и про то, что целка сказала.

– Это совершенно другое.

– Ой, Наталь. Давай начистоту, ты о ней мало что сейчас знаешь, потому что не интересуешься ею. Ты же вся во взрослом дяде.