Наталья Юлина – Московский Бестиарий (страница 3)

– Что ты говоришь? – возмутился я. – Я так любил ее, дышал на нее, радовался ей, но пришла стужа, и она погибла.

– Ты ошибаешься, – ответила шишка, – не было никакой стужи. Стужа внутри тебя, а Лю тебе доверилась и поэтому погибла.

Опять я замолчал на много дней. Мне не хотелось беседовать с бестолковой шишкой, но однажды заметил, как откуда-то прилетел лепесток, опустился на мой лист, тут же сморщился и упал на землю. До меня дошло, что со мною что-то не так. Если бы знал это раньше, я бы вел себя по-другому. Что же делать? Я не хочу никого убивать. Я хочу снова видеть Лю.

Шишка посоветовала мне измениться и стать по-настоящему добрым. Долго я трудился, изгоняя все холодные мысли, привыкая улыбаться любому проблеску уже остывающего солнца. Теперь мне кажется, я стал по-настоящему нежным цветком, но подступила стужа, и я чувствую, что у меня нет сил бороться с ней. По ночам стало подмораживать. Не могу же я просто умереть… Я снова прежний.

Крылья по графику

Видели вы летающих муравьев? Я расскажу. Большие муравьи организуют себе маленькие крылышки и летают. Крылья у них не всегда, а только в определенный период их жизни, то ли в пубертатный, то ли в предсмертный.

Возьмем людей. Они бывают умными тоже не всегда, а в определенные периоды.

Так и все млекопитающие

Бегемот, наверняка, тоже летает, только один-два дня за всю жизнь. Полетает и снова в теплую лужу, согрелся и забыл, что летал.

У нас, у людей, крылья по графику. Зачешется спина, почешешь, забудешь. А крылья уже готовы, но не всякий сообразит, что уже можно лететь. Сидит, чешется, а когда подарок дойдет до сознанья, крылья уже пересохли и никуда не годятся.

С крыльями это просто, а вот бывает, сидит на стекле букашка, ты её хлоп – и нет ее. Ни на стекле, ни на окне, ни на полу, ни живой, ни мертвой. Никаких следов. Очевидно, перешла она в другое состояние. То ли стала феноменом, то ли трансценденталом (если не можете выговорить, то читайте про себя). Одним словом, теперь она невидима.

Записки поэта

Я жил среди волков и гиен во Владимирской области. Иногда приходили и тигры, но я их не видел, верно, они знают, что я посол космоса, и не готовы вступать со мной в контакт.

Иногда я входил в крошечные избушки людского населения, чтобы взять у них кусок хлеба. Питался я мышами, которых поставляли мне волки.

Время от времени я выходил из своей пещеры, чтобы сообщить волкам последние космические новости. Волки внимательно меня выслушивали, сопровождая самые огненные новости пением, но по окончании моей беседы легкомысленно разбегались. Такое их поведение натолкнуло меня на мысль, что они не понимают сути дискурса, и наслаждаются лишь звуками моего бархатного голоса.

Тогда я на очередную лекцию вышел без одежды, несмотря на холод, и стал пересказывать новости языком танца. Волки, а это были три моих лучших друга, включились в перфоманс, и вдруг я услышал чисто английскую речь. Это говорил маленький шакал, мои друзья и я подкармливали его остатками мышей. Тут я понял, что не разобрался в жизни моих друзей, ведь английский, а это язык говорящих ворон, я еще не выучил. В это время сакральный луч коснулся моей головы, и я покинул Владимирскую область. Так я обрел себя.

Наваждение

Он жил, как все. Как все не любил жену, как все любил детей и всегда работал. Если договорная задача кончалась, а следующая не начиналась, он продолжал ковырять прежние задачи в компьютере, а то, смотришь, озаботится длиной дуги от точки восхода солнца 22-го апреля до точки восхода 22-го сентября. И можно ли эту длину умножить на 2, чтоб получить дугу до 22-го декабря. Ну, интересно же не искать в справочниках, а высчитать все самому. Такие были утешения души.

Лариса работала с ним в одном отделе. Первый раз они совершенно случайно столкнулись в гардеробе и вместе направились к метро. Ему захотелось проводить ее до дома, но оказалось, что живет она загородом, в поселке Глебово.

Следующий раз он специально ждал ее в гардеробе, чтобы проводить до дома. Они вместе ели суп, пили чай и на прощанье поцеловались. Он шел по поселку, и сердце билось так, что приходилось останавливаться, чтоб оно не выскочило на снег. «Нет, говорил он себе, нет». И еще раз: «Нет. Спущу на тормозах». Но почему-то это не удалось. Поездки к Ларисе стали главным в жизни. Все интересные задачи померкли для него.

Подъезжая к Глебову, он неожиданно покрывался рыжей шерстью, ноги укорачивались, он становился на четыре лапы и крался к подъезду, прижимаясь к земле при каждом громком звуке. Вытянувшись вверх, он магнитным ключом открывал подъезд и, юркнув в него, бросался к двери. Пролаяв три раза, от нетерпения он скребся в дверь, но Лариса, открыв ему, встречала, как и всегда подтянутого стройного молодого человека.

Каждый визит к Ларисе сопровождался этими превращениями. Так он любил: без памяти, без разума, и даже без чувств. Это была страсть.

Выходя от нее, он чувствовал себя оторванной пуговицей, летящей в грязь. Чем дальше от Глебова, тем сильнее ему казалось, что он деревянный, но глаза его продолжали сиять. Они гасли только около дома, где жена привыкла не видеть его, а дети не замечать. Жизнь налаживалась, потому что шла с той же скоростью по той же дороге, что и до Ларисы.

Прошел год, и он стал проще. Подходя к Ларисиному дому, он уже не вставал на четвереньки, не крался, а спокойно и гордо шел, не замечая других людей. И уже Ларисе, как привык жене, говорил «отвянь» и в ответственные моменты называл ее именем жены. Лариса не обижалась и начала с ним скучать. Так они и скучали вдвоем, не задумываясь о том, зачем это нужно. Ведь для постоянства отношений надо постоянно ломать постоянность.

Еще через год всё кончилось.

Без двух воскресений

Прожили они вместе всю жизнь. Она маленькая, худенькая, а он большой, сильный.

Вот придет он к вечеру от своей – так ее и шибанет духами. Сядет, она ему рюмочку и тарелку борща с большим куском мяса. Поест, встанет, потянется и засмеется. Схватит ее в охапку и начнет подбрасывать, невысоко, а так чуть-чуть. Она засмеется: « хватит, хватит», а он скажет: «люблю я твой смех» и спать уйдет.

И умер быстро и хорошо: в воскресенье. Если б, скажем во вторник, как бы ей по вторникам по пустому кладбищу. Страшно.

Всего два воскресенья за год и пропустила. Один раз температура, грипп, а второй раз отравилась: творог плохой съела.

Вчера с вечера борщ сварила, в маленькую баночку налила. Рюмочку в пузырек опрокинула и пошла. Баночку открытую в землю поставила, а пузырек за крест затаила. Всё прибрала, стерла землю: на низ креста дождем попала. Оглядела, перекрестила и вернулась на дорожку.

Трамвая долго не было, наконец, села и сморило ее. Скорбное ее личико то на грудь склонится, а то всё тело на сторону поведет. Через две остановки начала на соседку падать, но та скоро вышла, и она села ровно – свою остановку ждать.

Март

Кругом снег и солнце – чистота и радость. Солнце-радость покатится по жизни, звеня бубенчиками: эй, радуйся. Чему ты не рад? Оно не стоит твоей нерадости. Видишь, вокруг какая чистота – на всю землю. Радуйся.

Мысли-нерадости нарастают в потемках, накачиваются твоею грустью. Подумай, ведь грусть всегда только внутри, а снаружи только радость. Попробуй вылезти наружу или еще лучше – открыться внешней радости, откройся, как раковина, когда ее насельник хочет есть. Открой свое другое светлое лицо, чтоб снег дал тебе чистоту, а солнце – разум.

Малаховка

Улица Малаховки. Полдень. Зной. Справа глухой забор мясокомбината, слева автобаза, на обочине грузовая машина без водителя. За высокими, грубо тесаными бортами виднеются коровы. Ни звука переступающих копыт, ни мычанья – они стоят так тихо, как будто. их нет. Видны только немыслимо торчащие кости, покрытые превращенной в коросту шкурой.

Возвращается хозяин машины, с большим трудом выгоняет коров на дорогу и уезжает.

Они так же беззвучно, как прежде, замирают там, где оказались. Потом, перебирая ногами как в невесомости, чуть-чуть разбредаются. Одна заходит на проезжую часть и неожиданная машина, не полностью ее объехав, причиняет ей смерть. Корова складывает все свои ноги под себя, как убитый паук, и умирает, так и не произнеся ни звука.

Еще одна забредает в придорожную канаву, опускает голову в воду и, захлебнувшись, с легким всплеском ложится мертвая в воду.

Остальные исчезают в окрестных кустах среди брошенных бумажных пакетов, пластиковых бутылок и других экзотических предметов. Две самые немощные остались.

Наконец, видно прослышав о десанте призрачного стада, с соседней улицы приходит Лукерья. В ее руках хворостина для загона коровы. Свою кормилицу она продала всего три дня назад.

Лукерья подходит к коровам и оглядывает их. У одной из них голова опущена, а другая смотрит на женщину тусклыми, ничего не выражающими глазами. И вдруг на мгновенье взгляд осмысливается, и Лукерья видит почти человеческое страдание. Мгновение прошло, и снова энергия смерти, осознанная на миг, рассеивается по всему телу, делая его неподвижным и бесшумным.

Но этого мгновенья достаточно. Лукерья переложит хворостину в левую руку, правой несильно хлопнет торчащую кость крестца, и корова, легко перебирая ногами, но почти не двигаясь, повлечется к дому Лукерьи.